Предисловие

Перед вами автобиография и история духовного путешествия. Я не считаю, что родиться абхазцем и воспитываться в племени, имеющем свою аристократию, - это какая-то особенная удача. Я решил рассказать и об этом периоде своей жизни, поскольку моя наследственность сыграла роль в выборе пути, по которому я иду сейчас.

Я постарался включить в эту книгу описание событий, которые иллюстрировали бы разные этапы моего духовного пробуждения и прозрения, и как можно яснее рассказать, что я думал и чувствовал в ту пору, когда все это происходило. Мое путешествие не было легким и безболезненным; каждый день я совершал сотни ошибок, но моя повесть может заинтересовать людей, избравших ту же дорогу. Лишь десять лет назад я понял, что мои соплеменники, хранители традиции, пришедшей с горы Каф - а это и моя родина, - передавали благую Весть каждому, кто был этого достоин и мог донести ее до самых отдаленных уголков земли. Их не заботило, под каким именем распространяется эта Весть, ибо «имеющие уши да слышат».

Пока ко мне не пришло это понимание, в глубине души я страдал, возможно, не меньше любого другого мученика на свете; ортодоксальные взгляды вызывали у меня отталкивание, из-за которого мне уже ничто не казалось своим, родным и близким. Теперь я понимаю, что причиной моего беспокойства, моей неприкаянности было одно: я не замечал, что на самом деле никогда не менял своих убеждений. Я вовсе не метался от одного учения к другому, а просто читал очень красочную книгу. Это была книга моей жизни, и я читал ее разные главы. В моей жизни не было ни одного перехода в иную веру - я всего лишь переходил от главы к главе. Я не из тех, кто много знает. Говоря откровенно, я не знаю ничего. Когда я рассказываю о каких-то элементарных вещах, вроде определений, принятых в суфизме, и тому подобное, я просто повторяю их по памяти. Но если люди спрашивают меня о том, что их волнует, происходит удивительная вещь: моя душа откликается на их страстное желание получить ответ, и я отвечаю им, хотя порой сам в первый раз слышу то, что срывается с моих губ. Я всего лишь канал, по которому передается информация, и окружающие могут по своему желанию пользоваться этим каналом. Пока меня не спросят, я не способен ничего сказать. Как и все люди, я - ничто без моих ближних, но благодаря Божьему соизволению моя ничтожность позволяет мне быть открытым каналом для моих братьев и сестер. Не каждый человек таков, но каждый может быть таким, хотя не у всех это получается сразу. Я не знаю, откуда у меня эта способность, но нечто гораздо более мудрое, чем я, порой говорит через меня. Я сам не могу творить эту музыку. Друзьям, которые задают мне вопросы, я отвечаю, что каждый из них - наследственный принц или принцесса, и если они думают иначе, значит, они себя недооценивают. Но с осознанием своей истинной сущности приходит и ответственность. Она сводится к тому, что человек должен совершенствовать свою телесную оболочку, чтобы сделать ее более достойным носителем души, которая путешествует в этой оболочке по нашей земле. Это большая ответственность. Ваше тело не является вами. Тело - носитель вашей души и потому храм Божий. Совершенствуя его, вы укрепляете этот храм. Работая над своим телом, мы превращаем его в более удобный инструмент для служения своим ближним и таким образом служим Богу . В нашем понимании: Бог объемлет собой весь мир; Бог - это Сущность, Его Свидетели и Среда, в которой они обитают. Поэтому, трудясь над собой во благо прочих Его Свидетелей, вы служите самому Богу. Многие сотни моих знакомых говорили: «Вы должны написать книгу», но только Джоан Макинтайр сказала иначе: «Мы должны написать книгу», - и лишь после ее слов я принял решение взяться за эту работу. Книга, которую мы закончили, - не богословский труд и не суфийский учебник. Мы не ставили себе цели сделать ее такой. Я не считаю себя мудрецом, но в моей жизни было кое-что интересное. Моя жизнь была духовным путешествием. Обычная человеческая жизнь имеет три измерения - тела, разума и духа - и полна загадок, на которые можно найти ответы. Однако, чтобы найти их, мы должны добавить к трем измерениям четвертое - измерение чистого духа, и это может сделать каждый, кто пожелает. Благодаря счастливому стечению обстоятельств или потому, что так было предопределено, это четвертое измерение открылось и мне. Я просто хочу рассказать, как это произошло. 

Мурат Яган
Куадра-Айленд, Британская Колумбия - 
январь 1980 г.

Абхазцы

Мои родные покинули Кавказ, потому что были глупы, как и все остальные абхазцы. Они последовали совету и примеру других кавказских жителей, которые стали активно эмигрировать в 1864 году, сразу после того, как Шамиль, последний имам Северного Кавказа, сдался русским. В декабре 1918-го мой дед привел пятнадцать тысяч человек в Турцию.

Турецкие власти не только открыли деду и его спутникам въезд в страну, но и позволили им взять с собой все их имущество - лошадей, коров, телеги, украшения, декоративные седла, серебро, золото и все бывшее при них оружие. Никаких ограничений наложено не было. Пятнадцать тысяч человек спустились с Кавказских гор и те же пятнадцать тысяч прибыли в Турцию без единой потери. Они направились прямиком на юго-восток центральной Турции, в провинцию Мараш. Их маршрут пролегал поблизости от караванного пути в Багдад, и в провинции Мараш они ограбили богатый караван, снаряженный на деньги самого султана и двигавшийся в Багдад под охраной вооруженных солдат. По кавказским обычаям, на вооруженного человека или вооруженную охрану нападать не грех. Мой дед атаковал караван с сотней своих товарищей - они налетели на него с холма и быстро захватили груз, поубивав тех, кто оказывал сопротивление, и взяв в плен тех, кто предпочел сдаться. Вся добыча, включая лошадей и верблюдов, была продана на базарах в крупных близлежащих городах - Алеппо, Дамаске, Мараше, Урфе и Мардине. Пленных тоже продали в рабство на невольничьих рынках, которые тогда еще существовали в отдельных арабских городах на территории нынешней Сирии. Когда весть о случившемся достигла ушей султана, он приговорил моего деда к смерти. Это было очень беспокойное время, и дед перенес свой лагерь немного дальше в горную область Антитавр. Когда ему сообщили о решении султана, он рассмеялся и сказал : «Я приговариваю к смерти орла, парящего над вершиной этой горы. Пусть его поймают и казнят». У моего деда Сата было трое младших братьев - Гут, Тэт и Ашер. Средний из них, Тэт, сильно встревожился. Мирный человек, он провел много лет в Европе и любил чтение, вино и приятную жизнь. Он сказал моему деду: «Мне не нравится эта история. Мы только что приехали в страну и уже успели поссориться с Османской династией. Я по натуре не воин и не хочу так жить. Если ты позволишь, я перееду в другую страну». Дед выделил Тэту несколько сот человек, часть семейного капитала - на нее Тэт вполне мог прожить безбедно всю оставшуюся жизнь - и, возможно, кое-что из вещей, захваченных при нападении на караван. Тэт уехал в Египет и поселился в Каире, где стал известен под именем Митхат-паши. Некоторые абхазцы уже давно осели в Египте; черкесов привечали там со времен последней мамлюкской династии, правившей в четырнадцатом и пятнадцатом веках, так что Митхат-паша быстро вошел в местные правящие круги. У него был замечательный сын по имени Адлей-паша Яган; он получил прекрасное образование и стал премьер-министром Египта в 1920 году, а потом еще раз - в 1926-м. Этот Адлей-паша был честным и очень уважаемым человеком, и в 1952-м, когда короля Фарука вынудили отречься от престола, статуя Адлей-паши во дворе музея уцелела, хотя все прочие бюсты и статуи правителей последней династии были разбиты . В Каире до сих пор есть улица Адлей (Шар-и Адлей), хотя остальные улицы, названные в честь представителей старой аристократии, давно переименованы . Когда султан приговорил моего деда к смерти, губернатор Марата отправил в Стамбул такое сообщение: «У этого кавказца под началом пятнадцать тысяч человек, и все они умеют воевать - даже дети и старые женщины. Чтобы взять его, нам потребуется целая армия». Губернатор добавил: «Если его склонить к сотрудничеству, Девлети Алийе (Блистательная Порта) получит в его лице преданного слугу. Он весьма надежен и способен на многое. По его понятиям, он не сделал ничего дурного. Но если вы по-прежнему желаете арестовать его, присылайте армию». Султан, к тому времени уже входящий в преклонный возраст, ответил: «Я хочу видеть этого человека. Передайте ему, чтобы он явился ко мне, ничего не опасаясь. Мне кажется, я полюблю его». Дед поверил обещанию султана, поскольку для него в таком приглашении не было ничего необычного. Взяв с собой сотню всадников и подарки для султана (все это были ценности, которые вез ко двору тот самый караван), он отправился из провинции Мараш в Стамбул на три месяца. Когда они прибыли в столицу - одетые в национальные костюмы, на лучших в мире конях с великолепной упряжью, причем в отряде царила безукоризненная дисциплина, а возглавлял его дед, настоящий красавец, - султан был просто поражен этим зрелищем. Он предложил деду титул Зеамет Бея при османском дворе и три «ливы», то есть субпровинции, в Румелии (европейской Турции). Это были Текирдаг, Эдирне и Чаталджа, а все вместе они назывались Пашаэли, что означает «страна Паши». 

Пашаэли - это вся европейская часть Турции за исключением Стамбула (сейчас европейская Турция носит название Фракии). Но к своему предложению султан добавил одно условие: Сат должен был оставить при себе только две-три сотни своих соплеменников, а прочим выделить земли для проживания на выбор и после этого не поддерживать с ними никаких связей. Дед посоветовался с ближними, и они сказали ему: «Ты еще сомневаешься? Тебе оказывают великую честь. Предложение султана надо принять». Так дед поступил на службу к османской династии и перебрался в Стамбул. Он купил большой дом с двумя акрами земли в Бешикташе, на северо-востоке старого города - здесь, на берегу Босфора, жили важные государственные чиновники. В доме было около ста двадцати комнат, отдельные апартаменты для гостей и дополнительные помещения, а также обычные для усадеб такого типа турецкие бани. Кроме того, дед приобрел тридцать тысяч акров земли и второй дом в Чорлу, небольшом городке в Текирдаге. Он прожил в Стамбуле и Чорлу шесть лет, а в 1921 году скончался от какой-то разновидности дизентерии. Я его не помню, хотя слышал, как обсуждались причины его смерти. Говорили, что в его болезни виноваты то ли климат, то ли жизнь в низине - его дома стояли практически на уровне моря, - то ли непривычная пища. Я жил в его стамбульском доме, пока мне не исполнилось десять лет. Соплеменники деда обосновались в восьми селениях на Узунъяйле, большом плато в центральной Анатолии. Это плато находится между Сивасом и Кайсери; длина его составляет 150 км, а ширина - 80 км. Абхазцы держали скот и иногда наведывались в Стамбул, но нам было запрещено ездить к ним. Место для поселения они выбрали сами. 

Родина моей семьи - Ащхара, высокогорная область Абхазии. Это суровая, неприветливая земля. Есть одна история, возможно, вымышленная, по которой все же можно составить себе некоторое представление об условиях жизни в тех краях. Как-то в Ащхару приехал человек с равнины. Будучи мусульманином, он захотел совершить полуденную молитву - намаз. Он взял свою Аупа - огромную бурку с широкими плечами, такую длинную, что ею можно укрыть разом и всадника и лошадь, - и стал искать, где расстелить ее. К сожалению, достаточно ровная площадка отыскалась только к часу вечернего намаза. Тем не менее, люди давно жили в Ащхаре, и не потому, что их вынудили туда уйти, а потому , что они считали тамошний климат идеальным, а места - необычайно красивыми и хорошо приспособленными для человеческого существования. (Жорж Дюмезиль, автор множества замечательных книг о кавказских языках и кавказских народностях - особенно об абхазах и убыхах - называет эту область "Страной последних рыцарей мира". Это название хорошо отражает нравы кавказцев. Я знаком с Дюмезилем лично. Он гостил у меня в Турции три месяца, а когда мы с ним путешествовали по кавказским селениям, я наблюдал, как он привыкает к трудным условиям тамошней жизни. Это очень приятный человек. Он преподает в Сорбонне, и ему удалось взять с собой многих молодых кавказцев для получения образования. Они помогали ему в работе, поскольку он не говорит на нашем языке, хотя и понимает его. Дюмезиль считает, что Кавказ с его культурой, языками, обычаями и населением - это ключ ко всей мировой истории. Он обожает все кавказское.) В этих горах есть плодородные долины с мягким климатом, где выращивают табак, цитрусовые, чай и даже хлопок. На больших высотах почвы совсем мало: говорили, что когда девушки из ащхарских селений замечали всадника с притороченными к седлу торбами, скатанной буркой за плечами и винтовкой в войлочном чехле, явно направляющегося в дальний путь, они подбегали к нему и просили привезти с собой горстку земли, чтобы они могли вырастить на ней цветы. Но высоко в горах можно было добыть охотой ценные шкуры; кроме того, ащхарцы совершали набеги на богатые селения в долинах, а потом возвращались домой и отсыпались в безопасности. Кавказ - настоящий музей мира. Если вы спросите любого осведомленного человека, кто такие кавказцы, он ответит, что быть кавказцем значит быть представителем белой расы. Если вы спросите, почему белая раса получила название кавказской, он, возможно, не сумеет дать вам толковый ответ. Но слово «кавказский» имеет очень глубокий смысл. В мире нет места с более древними традициями. Когда русские появились на Кавказе впервые, они безнадежно влюбились в эти края. Кавказ был нужен им не только по экономическим, военным и стратегическим причинам. Нет - они стремились завладеть Кавказом в первую очередь потому, что благоговели перед ним. Они хотели, чтобы Кавказ ответил на их любовь взаимностью. Им хотелось перенять кавказские обычаи, хотелось показать всему свету, что Кавказ - это часть России. Россиянки, навещавшие своих отцов, мужей, дядей и братьев, которые служили на Кавказе, возвращались в Москву или Санкт-Петербург с уймой захватывающих рассказов, и все вокруг готовы были слушать их месяцами. Простые камешки и засушенные цветки с Кавказских гор целыми годами, а то и десятилетиями украшали каминные полки в семейных гостиных и светских салонах, где собиралась аристократия. Спросите любого русского, имеющего хорошее образование и аристократическое происхождение, сколько легенд и историй, связанных с Кавказом, сколько кавказских песен слышал он в детстве, а если не можете найти такого человека, почитайте Толстого, Пушкина и Достоевского. Для русских Кавказ был романтической страной, где правили красота, отвага и любовь. Это был край, где люди жили полной жизнью. Русские хвастались друг перед другом, перечисляя своих друзей-кавказцев. Они учились кавказским танцам, а дворяне считали, что кавказские костюмы как нельзя лучше подходят для ухаживания, флирта и балов. Даже царь - и тот в отдельных торжественных случаях облачался в кавказский костюм. Сами кавказцы считают себя единственным стоящим народом на свете. Это убеждение у них в крови. Одна англичанка, супруга служившего в России офицера британской армии, вспоминает в своих мемуарах, что, прогуливаясь по улицам Тбилиси (в этом городе всегда жили представители самых разных национальностей), она всегда легко отличала кавказцев по походке, даже если они были одеты по-европейски. Они шагали по запруженным людьми тротуарам так, словно никого, кроме них, вокруг не было. Направлялись ли они куда-нибудь по делам или просто гуляли, их поведение от этого не зависело. Они смотрели в голубую даль поверх людских голов и ни на кого не обращали внимания. Поскольку среди них часто попадались рослые мужчины, они, как правило, сразу выделялись в толпе. А тем из них, кто шел быстро, приходилось немедленно уступать дорогу, иначе они по­просту сбили бы вас с ног. Еще эта дама заметила, что в трамваях абхазцы беседуют между собой по-абхазски и так громко, точно едут в пустом вагоне. Всем прочим пассажирам остается только помалкивать. Среди кавказцев, так же как среди людей любой другой национальности, хватает глупцов, эгоистов и хвастунов, но их главная отличительная особенность - это любовь, которую они питают друг к другу. Когда я жил в восточной части Турции, в радиусе пятидесяти-шестидесяти миль от моей фермы было семь поселков, где жили кавказские иммигранты, и ко мне постоянно наведывались люди из этих поселков. Среди них были аварцы, лезгины, чеченцы и осетины - не хватало только абхазцев, но родиной для всех нас был Кавказ, и жили мы по одним и тем же обычаям. Мы хорошо знали друг друга. Мы знали, у кого какая семья, знали членов этих семей по именам, знали историю каждой семьи и кто есть кто - словом, знали всю подноготную каждого человека. Однажды ко мне явились пятнадцать или шестнадцать гостей сразу, и я велел заколоть парочку ягнят, чтобы их попотчевать. Мы сидели за столом и попивали раки, а потом кто-то выглянул с балкона и увидел, что к нам едет некий Ибрагим Човуш, он же сержант Ибрагим, - когда-то он служил в армии, и все до сих пор звали его сержантом. В ту пору ему было лет шестьдесят пять или шестьдесят шесть; типичный кавказец, он был еще и глубоко верующим мусульманином. К спиртным напиткам он не притрагивался, и даже под дулом пистолета вы не заставили бы его отведать вина. Прежде чем он вошел, я сказал слуге: «Принеси стакан для раки и налей туда немного молока». Затем я разбавил молоко водой - теперь его было не отличить от раки. Когда Ибрагим уселся, слуга подал ему угощение и стакан с этой специально приготовленной смесью. «Нет-нет, - сказал он, - я воздержусь». Тогда я возразил: «Но мы все пьем. Разве я не люблю тебя? Разве ты не любишь меня? Я предлагаю, почему ты не пьешь? Я ведь тебе не враг». Он ответил, назвав меня «беем», что означает «мой предводитель»: «Прости меня. Я все для тебя сделаю, но это касается моих отношений с Богом. Пожалуйста, не заставляй меня пить». Я сказал: «Что ж, ты боишься. Поступай как знаешь». Но тут вступил в разговор наш сосед: «Послушай, друг, все мы здесь пьем, а раз так, то, согласно священной книге, все попадем в ад. Ты будешь единственным, кто отправится в рай. По-твоему, тебе будет хорошо там, в раю, если все мы будем гореть в аду?» Этого оказалось достаточно. Човуш поднял стакан, все остальные подняли свои, и мы выпили. И он тоже! Выпив молоко, он понял, что это не раки, и радости его не было предела. Он расцеловал меня и всех остальных. Какую жертву он был готов принести! Но, не смотря на твердость его убеждений, боязнь одиночества оказалась сильнее. И такая любовь к обществу и друг к другу присуща всем кавказцам. Ибрагим Човуш был аварцем из племени имама Шамиля, а все аварцы - ревностные мусульмане. Кстати, Кавказ - единственный регион, куда ислам был принесен не на острие меча. В восьмом веке нашей эры, когда арабский военачальник Халид эль-Энсари решил отправиться с армией за Каспийское море - тогда он стоял лагерем близ Арала, в краю, который назывался «Страной меж двух вод», - его советники - турки отговорили его от этой затеи, сказав, что никакие военные силы не помогут ему проникнуть вглубь Кавказа. Гораздо лучше, сказали они, прийти с миром, взяв с собой богатые дары, и попросить о встречах с людьми, дабы поведать им о своей вере. Так ислам пришел на кавказские земли. Он проник туда через прибрежные города Тимурхан-шура и Махачкала (Шамилькала) в Дагестане, и первыми принявшими его племенами были аварцы и лезгины, казикумухи и андийцы. Оттуда ислам распространился на Чечню, став религией тамошних жителей. 

Мои собственные предки, вплоть до отцовского поколения, с точки зрения мусульман были язычниками. Ащхарцы верят, что в их высокогорной стране обитают невидимые существа, именуемые «Хранителями Тайн», или Нартами - они обладают всей мудростью земли и являются Источником высшего знания. Нарты были первыми обитателями нашей родины. Это великаны, которые жили тридцать тысяч лет тому назад, мифическое племя героев, умевших в полной мере использовать заложенные в каждом человеке возможности. Своих уникальных способностей они не утратили и теперь. С обычными людьми Нарты связывались с помощью ащхарцев, которые были их посредниками. Эта связь осуществлялась через племенных вождей, представителей определенных родов, достигших необходимого совершенства. Нарты наделяли этих вождей мудростью ( аамста кябзе ), которая помогала им лучше управлять своими племенами. Связь с Источником - то есть с нартами - поддерживали представители родовой знати, которые проходили для этого специальное обучение. Право обратиться к Источнику получали только люди благородного происхождения, имевшие особые заслуги. В западных монархиях старший сын наследует отцу автоматически, но ащхарских предводителей, достойных вступить в контакт с нартами, всегда отбирали старейшины . Таким образом, для приобщения к этому таинству человек должен был иметь как благородных предков, так и особые заслуги. Такое общественное устройство можно назвать демократической аристократией. Каждому представителю знатного рода, достигшему двадцати четырех лет, давали возможность пройти специальное обучение у старейшин. Если он его проходил, ему разрешалось вступить в связь с нартами. Если нет - претендент «отсеивался». Иногда, под давлением обстоятельств, допускалось нарушение этих условий, и если человек был родом из очень знатной семьи, он мог начать учиться у старейшин прежде, чем ему исполнится двадцать четыре года. Это случалось, если умирал отец юноши или подростка, пользовавшийся большой известностью, и его место нужно было занять. В чрезвычайно редких случаях таким ученикам удавалось наладить связь с нартами, но чаще всего они терпели неудачу. Как бы то ни было, им предоставлялся шанс. В мировоззрении моего отца объединились традиционные верования его народа, культура современного Запада и культура ислама. Отец ничего не имел против ислама и никоим образом его не отвергал. В этом он походил на многих жителей западных стран, которые в ответ на вопрос, какой религии они придерживаются, просто пожимают плечами . Он жил в мусульманской стране - Турции. В этом смысле его можно было назвать мусульманином. Он не был приверженцем ислама, но я никогда не слышал чтобы он критиковал его, как и любую другую религию, и никогда не слышал, чтобы он превозносил свое «родное» язычество. Моя мать была из древнего османского рода - ее предки были мусульманами на протяжении тысячи двухсот лет или около того, - поэтому я получил весьма основательное исламское образование. Я умел читать Коран. Меня научили читать и писать по-турецки (арабскими буквами). В детстве я посещал школу при мечети, где преподавали арабскую классику. Лишь после смерти отца, когда мне исполнилось десять лет, старейшины моего собственного народа взяли меня в обучение, чтобы попытаться передать мне свою мудрость. 

Примерно в возрасте семи лет я предпочитал писать левой рукой, хотя теперь мне это не по силам. В ту пору с нами жил мой дядя. Он был сыном дяди моего отца по материнской линии, а представители этой ветви семьи иммигрировали в Турцию лет на тридцать пять раньше моего деда. Этот дядя служил в турецкой армии кавалерийским офицером и был очень суровым и решительным человеком. Он не расставался со своей нагайкой и всегда ходил в сверкающих сапогах. Вел он себя как настоящий самодур, и стоило ему заметить, что я пишу левой рукой, как он бил меня нагайкой и заставлял писать правой. Однако если я отправлялся в школу с таким домашним заданием, ходжа (учитель) велел мне переписывать его двадцать пять раз в качестве наказания за небрежность. Ходжа думал, что я плохо делаю уроки потому, что мои мысли слишком заняты играми и проказами. В конце концов я стал писать дома правой рукой и выходить в школу на полчаса раньше. По дороге я останавливался во дворе мечети и там, на мраморных плитах, где стояли возвышения для гробов и иногда шли заупокойные службы, быстро переписывал домашнее задание левой рукой. Вскоре ходжа решил, что я исправился, и перестал меня наказывать. Для человека, воспитанного по абхазским обычаям, несправедливость - страшный грех, и если другие узнают, что человек совершил несправедливый поступок, он будет считать, что на его репутацию легло несмываемое пятно. Воспитание не позволяло мне пожаловаться на дядю, который наказывал меня несправедливо. Я не хотел причинять ему боль. Мое обучение в мусульманской школе продолжалось вплоть до смерти отца, а потом меня, десятилетнего, отправили в закрытый пансион, где я и закончил свое формальное образование. По-абхазски моего отца звали Мет, но турки называли его Мехметом. Я помню его как человека с очень тихим голосом; в нем чувствовался какой-то скрытый внутренний огонь. Отец пользовался огромным влиянием в обществе, его все любили, но наши с ним отношения были очень холодными, как то предписывалось дурацкими аристократическими традициями. В дедовской усадьбе у отца имелись свои апартаменты, где он обычно и проводил время. В усадьбе не было отдельных гарема и селямлыка, как принято у турков, зато был черкесский хаджеш , то есть часть дома, отведенная для мужчин и носящая родовое имя. В хаджеше происходили встречи, приемы и балы; здесь же развлекали гостей, а если они оставались ночевать, им выделяли спальни. В доме жили сорок пять человек, включая слуг и конюхов - все они были абхазцами из семей, которые много веков существовали бок о бок с нашей. Взрослые мужчины в нашей семье также коротали время и ночевали в этой части дома. Но настоящий семейный очаг располагался на другой половине - там жили дети и женщины, а мужья порой навещали своих жен в их спальнях. Отношения между моими родителями были очень нежными, но это не бросалось в глаза. Оглядываясь назад, я вижу, что в моем доме была любовь, но ее никогда не выставляли напоказ. Сколько я себя помню, ко мне всегда относились как к взрослому. В доме не было человека, к которому я мог бы прибежать, чтобы пожаловаться на порезанный палец. Никто не стал бы меня утешать и жалеть. Предки тех, кто выполнял работу по дому, прислуживали нашим предкам с незапамятных времен, и в их глазах я был человеком, которому они должны были выказывать почтение и уважение. Изредка появлялась моя мать, три женщины подавали мне еду, и так далее. Когда я был совсем маленьким, именно они купали и одевали меня, а перед сном рассказывали мне сказки. Иногда я чувствую, что мне не хватает этих славных женщин. Единственными, кто относился ко мне с нескрываемой любовью - хотя в нашем доме тоже хватало душевной теплоты, она не проявлялась открыто, - были пожилые супруги, с которыми я прожил в горах около полутора лет. Тогда мне было всего года четыре, и меня отправили в горы ради моей собственной безопасности: в то время отец активно занимался политикой, и возникла опасность, что меня похитят ради выкупа. Это был первый и последний период в моей жизни, когда мне разрешали свободно бегать где угодно с другими детьми, гулять по берегу речки, справлять нужду в прибрежных кустах, а потом плюхаться в воду. Я обожал сидеть перед очагом рядом со своей пожилой хозяйкой. Она и ее муж не были ащхарцами - они были просто абхазцами, и хозяин умел играть на разных абхазских инструментах. Иногда приходили гости, чтобы его послушать, и он пел им старые песни о былых временах. Это был статный, жилистый старик с глубоким звучным голосом, и даже когда он молчал, любовь так и струилась из его глаз. Иногда, по вечерам, к нам приходил один разбойник, и все дружно приветствовали его. Звали этого человека Делишукри. Он носил с собой кинжал и винтовку, и люди говорили, что он настоящий безумец. (Позже, когда мне исполнилось четырнадцать, я украл у него коня - это была чистая бравада. Если бы он меня поймал, я получил бы пулю, а его оправдали бы. Я знал, на что иду.) Он сидел в неверном свете керосиновой лампы, а потом подходил к тому углу, где перешептывались мы, дети, - нас было четверо или пятеро. Потрепав кого-нибудь из нас по голове, он спрашивал, как его зовут. Однажды он спросил, кто я такой. Хозяйка ответила, что я ребенок из семьи Ягана, и он принял это известие с должным почтением. Я же расстроился, так как почувствовал, что меня каким-то образом выделили из всех. Мой отец получил образование западного типа; мать тоже, хотя она принадлежала к знатному османскому роду. Поскольку мой дед занимал высокий пост по воле самого султана, членам нашей семьи показался странным выбор отца, который решил поддержать националистическое движение Мустафы Кемаль-паши, направленное против союзных держав, против греческих захватчиков и против османской династии. Хотя мой отец и не состоял на государственной службе, он принадлежал к правящим кругам с точки зрения общественных традиций и носил титул «рофатлу эффендим», который присваивался людям, имеющим доступ к высокой особе монарха. По пятницам, когда султан приходил в мечеть, чтобы совершить полуденную молитву, мой отец сидел там в первом ряду, прямо за султаном и приближенными к нему лицами. Отец был связан с османской династией как напрямую, через мать, так и косвенно - через деда. Но он сошелся с Мустафой Кемаль-пашой с самого начала, еще в ту пору, когда борцам за независимость было запрещено собираться вместе; тогда мой отец был единственным, кто мог предоставить безопасное убежище для таких встреч. В мае 1920 года, когда военный трибунал приговорил к смертной казни Мустафу Кемаль-пашу (в его отсутствие) и других лидеров националистического движения, отец окончательно перешел на их сторону и занял место в рядах партизан. В 1923 году, «когда кончилась война за независимость и Турцию провозгласили республикой, отец стал одним из четырех членов парламента от Румелии. Позже, когда Кемаль-паша начал проводить политику культурного и расового «очищения», отец ушел в отставку. Перед принятием конституции некоторые парламентеры заявляли, что страну следует назвать Анатолийской республикой, республикой Анатолия или республикой Малая Азия. В этих названиях не было намека на расовую исключительность. Однако Кемаль-паша хотел, чтобы страна называлась Турцией, и единственная его уступка заключалась во внесении в конституцию статьи, согласно которой турком считался любой человек, проживающий в пределах страны как ее гражданин. Это не удовлетворило отца, и он вышел из парламента в конце 1926 года. Одновременно с ним в отставку подали еще трое известных людей. Это были Казим Карабекир, Рефет-паша и Рауф-бей. Вместе с моим отцом они оставили политику, но им не поверили и стали принимать против них меры предосторожности. Однако с тех пор отец целиком посвятил себя заботам о своих многочисленных деловых предприятиях. На его фермах паслось восемнадцать тысяч овец, восемьсот лошадей и множество рогатого скота. Он владел крупным заводом по производству сыра и несколькими морскими судами с водоизмещением около шести тысяч тонн. Каждый год он боролся за заключение контракта на поставки мяса турецкой армии, расквартированной в Румелии, так что ему вполне хватало хлопот и без всякой политики. Многие люди пытались выразить отцу свою солидарность, но он не поддерживал разговоров на политические темы. «С этим покончено. Организация и управление страной в хороших руках, и власти сделают то, что сочтут нужным. Мне просто расхотелось в этом участвовать, вот и все», - говорил он. Тем не менее, членам нашей семьи было запрещено ездить в центральный район Анатолии, где жили наши земляки. Этот запрет наложил еще султан, но он не утратил своей силы и при республике. Его отменили только в 1934 году. Хотя отец не имел никаких связей с Анатолией, Мустафа Кемаль-паша вдруг надумал послать его туда с особым поручением. Ему понадобилось то ли участие отца в каком-то деле, то ли его рекомендации. Возможно, предложение оказалось ловушкой, а может быть, оно привело к возобновлению старой вражды между отцом и людьми, с которыми он разошелся во мнениях, - этого я не знаю. Но возникшая напряженность разрешилась перестрелкой: на отца напали четверо или пятеро человек, трое из которых были убиты. Это были известные люди, члены парламента и сторонники названия, которое дал новой республике Кемаль-паша. Говорили, что в момент нападения с отцом никого не было, а значит, этих людей убил не кто иной, как он сам. Точно никто ничего не знал . Все случившееся было окутано тайной. Если напавших было так много, как отец умудрился уцелеть ? Однако отца ранили, и спустя восемь месяцев, 29 августа 1927 года, он скончался . После ранения у него осталось практически одно легкое, но он очень энергично взялся налаживать свои запущенные дела. Отец был не из тех людей, что сидят сложа руки, пока на них работают другие. Если где-нибудь находили отбившуюся от стада овцу или лошадь с его клеймом, он сам отправлялся за ней, ночевал под открытым небом, жил по-походному. В результате он подхватил простуду , которая перешла в пневмонию, а затем в плеврит. С одним легким он не мог победить болезнь и уехал лечиться в курортное местечко , на один из четырех островов, носивших название «Острова Принца Стамбульского». Там он и умер. Мустафа Кемаль-паша пришел на его похороны. Мне было тогда десять лет. Через неделю после его смерти меня отправили в пансион. Нельзя сказать, что со мной поступили слишком жестоко, поскольку я и раньше нечасто общался с матерью. Как я уже упоминал, в нашем доме жили сорок пять человек, а моя мать была в нем вроде пчелиной матки. Переезд в пансион не нанес мне душевной травмы - правда, там мне пришлось жить с людьми, говорившими на языке, который я не очень хорошо знал. Преподавание в пансионе велось на французском. Ученики же говорили по-турецки; этот язык не был для меня родным, и те несколько слов, которые я мог произнести, вызывали общий смех, так что мне с самого начала пришлось постоять за себя. После смерти отца отношение властей к нашей семье изменилось. Моя мать была единственной представительницей османского рода, оставшейся в Турции. Прочих попросили без лишнего шума покинуть страну, разрешив им взять с собой все, что они могли увезти. Большинство отправилось в Париж и Италию, а кое-кто - в Центральную Америку. Матери позволили остаться, так как отец в то время занимал важный пост в правительстве. Даже после своего ухода из правительства он пользовался у народа прежним уважением. Однако после смерти отца власти решили конфисковать все имущество его семьи. Они оставили нам только клочок земли, на котором поселилась моя мать, когда я учился в пансионе. Огромная дедова усадьба в Стамбуле, Бешикташ Серендже-бей Йокушу, с ее ста двадцатью комнатами была отнята и превращена в музей. Весь ее интерьер объявили национальным достоянием, хотя там не было ничего турецкого - все ковры, оружие и доспехи, развешанные по стенам, перешли к нам от наших предков, и на всех стоял герб рода Яганов. Конфискация была предпринята с целью разорвать наши связи с абхазцами и вынудить нас ассимилироваться с турками под давлением тяжелых жизненных обстоятельств. 
Наша семья переехала в дом матери - хотя он и был меньше старого, в его шестидесяти четырех комнатах сумели разместиться все. Но мы не могли даже протопить его. У матери остались драгоценности, а также золотая и серебряная посуда, но она и подумать не могла о том, чтобы продать все это, поскольку на всех вещах был фамильный герб. В общем, тогда в нашей жизни наступила черная полоса.

Годовая плата за обучение в моем пансионе составляла пятьсот золотых, или, по-нынешнему, примерно шестнадцать тысяч канадских долларов. Это была школа для детей из османской династии - всех наших учителей нанимали во Франции с предоставлением жилья. Нам давали всестороннее образование, стараясь воспитать из нас истинных дворян. Кроме обычных предметов, мы учились фехтованию, танцам и игре в теннис. Наш пансион был копией лицея Св. Людовика во Франции. В течение некоторого времени после конфискации имущества нашей семьи плату за мое обучение вносило турецкое правительство. Оно взяло на себя заботу обо мне!

В 1932 году, когда я был в восьмом классе, Мустафа Кемаль-паша - тогда его уже звали Ататюрком -посетил экзамены в нашем пансионе. Он сидел в зале со своей свитой и одетыми в штатское охранниками. В одобренном им учебнике по истории было много сведений, не соответствующих исторической правде и внесенных туда лишь ради искусственного поднятия, престижа нации. Там говорилось, что турки изобрели бумагу. Они же якобы изобрели книгопечатание и астрологию - в общем, все на свете. Тамерлан был турком. Александр Великий - тоже. Турки некогда завоевали Америку, чему якобы есть множество свидетельств. К примеру, нас учили, что название реки Амазонки происходит от турецкого «амаузон» - слова, означающего нечто очень длинное. Я был одним из непокорных учеников и не повторял этих глупостей. Я знал, что все это неправда, потому что год назад мы учились по французским учебникам, а там все излагалось совершенно иначе.

Когда Ататюрк пришел на экзамен по истории, учитель задал мне вопрос. Я ответил на него как мог, но не упомянул, что Александр Великий был турком. Тогда экзаменатор - очевидно, не без умысла - спросил меня:

- Кем был Александр Великий?

- Македонцем, - ответил я.

- А кто такие македонцы?

- Это греческая народность, - отвечал я.

- Но вы же знаете, что у Александра Великого особое происхождение, - настаивал он.

Я сказал, что ничего не знаю ни о каком особом происхождении. Тогда Ататюрк тоже спросил меня:

- Какой национальности был Александр?

Ататюрк все понял. Он был очень проницательным человеком. Наклонившись к своему соседу, он спросил, кто я такой, и ему все объяснили. Никогда не забуду, как потеплело вдруг его лицо. Он произнес что-то вроде «своенравен, но благороден». Не знаю, о ком он говорил - обо мне или о моем отце. Как бы то ни было, экзамен я сдал.

За всю свою жизнь я видел Ататюрка три раза. Однажды меня отправили к нему из лицея как представителя нашего класса. Попасть к Ататюрку оказалось нелегко. Я заявил секретарю : «Мне необходимо увидеться с ним. Назовите ему мое имя, и если он откажется от встречи со мной, я уйду и больше не стану пытаться к нему попасть. Но если вы не сообщите ему обо мне, я все равно найду способ его увидеть. Я непременно проникну к нему и скажу, что вы мне препятствовали. Поднимется большой шум». Секретарь ответил: «Хорошо. Подождите минутку . Сейчас я все узнаю. Посидите пока здесь». Он ушел, потом вернулся, проводил меня в другую комнату и велел подать мне чего - нибудь прохладительного, а затем сказал : «Сейчас я пойду к самому Ататюрку». Он покинул меня, а потом мне разрешили войти. Тогда мне было около восемнадцати лет.

За год до смерти Ататюрка, в 1937-м, по всей стране устраивались крупные военные учения и парады. Ататюрк прибыл в Чорлу и, проезжая по улицам, поинтересовался, есть ли кто - нибудь в доме Яганов. Ему ответили, что здесь живет мой дядя со своим сыном и со мной, и он велел узнать, нельзя ли зайти к нам на чашечку кофе. Мой дядя не любил Ататюрка - он его прямо - таки ненавидел. Он считал , что Ататюрк повинен в смерти моего отца и в крахе нашей семьи. Но, как истый абхазец, он ответил, что если Ататюрк выпьет в нашем доме чашку кофе, это будет для нас большой честью, однако еще большую честь он окажет нам, если согласится разделить с нами трапезу. И Ататюрк пришел к нам на обед.

Многие члены нашей семьи, подобно дяде, считали, что Ататюрк был врагом моего отца, но я так не думаю. Он сожалел, что наши пути разошлись, но не держал на нас зла. Я не думаю, что все, сделанное Ататюрком, послужило во благо турецкому народу, но свою самую большую ошибку он совершил, расставшись с жизнью слишком рано. Он был достаточно умен и должен был понимать, что сам приближает свою смерть, злоупотребляя спиртным и пропуская мимо ушей рекомендации тех, кто его лечил. С его стороны это было безответственно, потому что он начал проводить в Турции такие реформы, которых не мог закончить никто, кроме него. 
Мой отец поддерживал связи с людьми из разных кругов общества. Его деловыми партнерами были в основном евреи. Директор завода по производству сыра был евреем, и время от времени я играл с его сыном. Отец бегло говорил по - гречески и знал многих греков. Кроме того, он немного говорил по - испански, потому что турецкие евреи были испаноязычными. Еще он говорил по - французски, и в смутные времена все эти группы национальных меньшинств так или иначе пользовались его протекцией. Мой отец был, что называется, «особенным» человеком, и похороны его тоже стали «особенными». Я никогда не видел такого стечения народа на траурной церемонии. Похороны проходили по мусульманскому обычаю, и странно было видеть евреев и армян, которые стояли в мечети бок о бок с мусульманами, восклицали «Аллаху Акбар» и повергались ниц вместе со всеми. Были и такие, кто хотел сказать о моем отце несколько слов, как это принято на Западе. Но у мусульман нет подобного обычая, и потому имам отказал этим людям. Тогда один из них спросил, есть ли в Коране место, где открыто запрещается произносить надгробные речи. Имам ответил:

- Там не говорится о том, что это нужно делать, но нет и прямого запрещения.

- В таком случае, - произнес спросивший, - у нас есть право поступить так, как подсказывает нам сердце.

Имам согласился. Это был стамбульский муфтий, обладающий властью над всеми имамами и мечетями города, - высокообразованный, утонченный человек с прекрасными манерами и незаурядным ораторским талантом. С его одобрения все желающие сказали по несколько слов. Мне запомнился один мужчина лет двадцати восьми, сын крупного землевладельца, который сообщил, что мой отец научил его стрелять. «Я хочу сказать, - пояснил он, - что у него для всех находилось время». Нечто подобное говорили об отце и многие другие. Мне тогда не было дозволено проявлять свои чувства. У абхазцев это не принято: ко мне относились как ко взрослому, и я должен был вести себя соответственно. Поскольку так велела традиция, я оставался достаточно сдержанным. Не знаю, было ли это проявлением моего истинного характера или во всем виноваты обстоятельства, которым я в ту пору был послушен.

Школьные годы, лошади и женщины

Месяцев через пять-шесть после того, как правительство конфисковало усадьбу моего деда, наши соплеменники-абхазцы из марашских селений, находящихся в восьмистах километрах от Стамбула, совершили налет на город. Они подожгли усадьбу, а когда сгорел главный дом вместе со всем, что в нем было, огонь перекинулся на соседние дома и запылал весь район. Этот пожар, получивший название Бешикташского, был самым свирепым из всех стамбульских пожаров со времен Византии. Дом деда был сложен из камня, но его старинная деревянная отделка и картины, украшавшие стены, вспыхнули как порох. Когда занялась вся усадьба, то есть сам громадный дом и сосны, растущие во дворе, справиться с огнем уже не было никакой возможности, тем более что и средства борьбы с пожарами были в те времена довольно примитивными. Наша семья сильно пострадала в результате этого бедствия, поскольку в глазах властей все выглядело так, будто поджог был совершен по нашему наущению.

Я не знаю, каковы были отношения между абхазскими поселенцами и моим отцом до его смерти. Но мои соплеменники решили, что я должен заменить его, хотя мне едва исполнилось десять лет и у меня были взрослые дяди. Я был представителем рода Яганов, а этот род занимал в нашем племени верховное положение. Абхазцы считали, что никто из моих дядей не может сравниться с моим отцом. Стану ли я его достойным преемником, было неизвестно, но поскольку я еще не вышел из детского возраста, на это можно было надеяться. Поэтому на меня обратилось всеобщее внимание. Сам я ничего об этом не знал, но старшие решили, что я буду посещать нечто вроде нашей племенной «воскресной школы». Они собирались воспитать из меня главу племени и не хотели, чтобы я рос исключительно в окружении западной культуры. Намерения моих соотечественников шли вразрез с внутренней политикой Турции: тогда считалось, что в стране попросту не существует таких национальных меньшинств, как абхазцы, черкесы или армяне.

По абхазским традициям, вожди и племенная знать избираются самим Богом, чтобы править народом и служить ему. Каждый абхазский аристократ пользуется огромным уважением, ему все подчиняются, однако он с самого начала знает, что он слуга народа. Известно это и всем остальным. Жребий благородного человека - особенный жребий, и, чтобы стать его достойным, такой человек должен познать себя как личность. Он должен уметь нести бремя ответственности, а значит, ему следует научиться в полном объеме использовать возможности своего тела, чтобы сделать его более совершенным носителем души. Понимание всего этого пришло ко мне позднее. Тогда я был еще слишком мал.

Меня всегда воспитывали отдельно от других детей - не позволяли мне играть в грязи, бегать по улицам босиком и мочиться «на дальность» вместе с другими мальчишками. Мне строго - настрого запрещалось совершать нехорошие поступки - например, таскать по­тихоньку яйца и цыплят у сельских жителей. Я был этим очень недоволен. Теперь же мне пришлось скрепя сердце подчиниться еще более строгим правилам. Конечно, мне нравилось намерение взрослых сделать из меня отличного наездника, научить меня как можно лучше стрелять и владеть саблей - я понимал, что сверстники будут мне завидовать. Но цена была чересчур высока. Впрочем, я не сказал ни да, ни нет. Мне просто не оставили выбора.

До того как начались мои занятия в пансионе и у старейшин моего народа, я посещал заведение, которое можно назвать религиозной школой. Я умел читать Коран. Меня научили читать и писать на турецком языке арабскими буквами, и наставники считали меня очень способным мальчиком - восприимчивым и любознательным. Другие школьники были избалованными отпрысками богатых и влиятельных родителей и ходили в школу лишь поневоле. Они не проявляли интереса к учебе, и наставникам с огромным трудом удавалось добиться от них хоть какого-то послушания. Поскольку я был сыном гораздо более влиятельных родителей, чем мамы и папы любого из моих од нокашников, мое отношение к учебе заметно облегчало жизнь нашим преподавателям. По-моему, они были мне благодарны. С их помощью я основательно изучил ислам.

Когда за меня взялись старейшины, я не услышал от них ничего такого, что противоречило бы вещам, усвоенным мною раньше. Собственно говоря, они учили меня вовсе не религии, а тому , что стоит над религией. Вместо ортодоксального учения ислама, которое опирается на идеи воздаяния, кары и наших обязательств перед Творцом, мне говорили о Любви. Причиной всего сущего, как гласит абхазская мудрость, стал некий любовный союз, заключенный в Космосе. Мы - плоды этого любовного союза. Как существа, наделенные созданием, мы причастны к источнику этой творческой силы. Я слушал старейшин, но тогда их слова меня не интересовали.

Мое обучение у старейшин племени началось, когда мне было десять, а поскольку я поступил еще и в Галатасарайский лицей, взрослым пришлось потрудиться, чтобы организовать все как следует. В нашем лицее можно было перевести ребенка на особый режим обучения по просьбе его опекуна. Однако мне все эти хлопоты казались бессмысленными. Я не хотел занимать место отца. Мне хотелось быть похожим на всех остальных учеников и посещать обычные занятия. Я не понимал, зачем мне какой-то особый режим, если его нет у других. Кроме того, я еще не знал толком, чего мне ждать от старейшин.

Смерть моего отца стала огромной потерей для всего нашего народа. Отец прекрасно разбирался во всех мирских делах. Он общался и с черкесами, поэтому, когда меня избрали его преемником, вожди всех племен, а не только нашего, собрались, чтобы выработать совместный план моего обучения. В течение двадцати шести месяцев меня обучали разные старейшины по очереди, но один из них находился при мне практически постоянно. В соответствии со своим происхождением он выполнял обязанности не только моего наставника, но и слуги. Звали его Алхас. Это был очень старый человек - ему давно перевалило за сотню. Маленький и жилистый, с виду он походил на обезьяну, но был необычайно крепок и ловок. В его обществе, с небольшими перерывами, я провел целых два года. Он прибыл в Турцию еще с моим дедом Сатом и остался с ним, когда основная часть племени по распоряжению султана была отделена от прадеда и поселилась в Мараше.

Он всегда появлялся на школьном дворе неожиданно - безупречно одетый, с аккуратно подстриженной бородкой - и сразу обращал на себя общее внимание. Правда, мои однокашники не слишком удивлялись его необычному облику, хотя большинство из них принадлежало к османскому роду. При дворе Османов издавна жили кавказцы. Алхас подолгу сидел около дверей, но было видно, что он в любой момент готов вскочить и приняться за дело. Он никогда не выглядел вялым.

Иногда приходили трое-четверо пожилых черкесов - и забирали меня, одетого как они сами, на долгую прогулку в горы. Мы бродили там по семь дней и ночей - они шли, смеялись, подшучивали друг над другом, а я учился прислуживать им, мыл ноги каждому по очереди и делал все, что требовалось. Мне давали разные задания - например, забраться в труднодоступное место, чтобы достать оттуда что-нибудь, или принести моим спутникам воды, не пользуясь сосудом.

Из меня воспитывали настоящего воина. Чтобы укрепить мышцы рук, я должен был ежедневно упражняться с глиной. Ком глины величиной с хороший тюк клали на скамью, пень или стол, сколоченный из толстых досок. Глина была мягкой и очень скользкой. Я закатывал рукава выше локтей и, распрямив пальцы и сжав их вместе, погружал в глину сначала одну руку до самого запястья, затем другую - туда и обратно, в течение десяти минут. Через полчаса надо было снова подойти к скамье и отработать еще десять минут, потом еще десять, и так далее. На ночь сырую глину заворачивали в мокрую тряпку, чтобы она не высохла и не затвердела. Я упражнялся с одной и той же глиной по нескольку дней, и лишь потом она становилась для этого непригодной. Под конец я мог втыкать руки в глину и выдергивать их из нее по два часа кряду, и мои пальцы стали крепкими, как наконечники копий. Человек, натренированный таким образом, способен с легкостью пробить рукой стену или стол, а если понадобится выпустить из врага кишки, то и четыре слоя брюшных мышц.

Когда упражняешься с глиной изо дня в день, ногти на руках постепенно слезают до тех пор, пока от них ничего не останется. Потом нарастают новые - толстые, крепкие и безобразные с виду. Месяца через три-четыре эти ногти становятся совсем другими, очень блестящими и красивыми, будто выточенными из мрамора. Человека, долго тренировавшегося с глиной, можно отличить по его рукам. К сожалению, чем эти руки красивее, тем они опаснее, точно змея. Такими руками можно раскроить череп и пробить насквозь грудную клетку.

В перерывах между упражнениями с глиной я должен был выполнять и другие задания. Меня заставляли бегать, висеть на перекладине как можно дольше - сначала на обеих руках, потом на каждой поочередно, потом на ступнях и на коленях. После всего этого надо было идти в парильню, а затем нырять в ледяной бассейн.

Меня учили обращению с саблей, причем сначала вместо нее мне дали почти двухметровый шест: я работал с ним двумя руками, а затем одной, как левой, так и правой. Я научился защищаться. Я ездил верхом с шести лет и чувствовал себя абсолютно свободно на любой лошади, и теперь меня научили на всем скаку аккуратно разрубать саблей подвешенное на веревочке яблоко. Без этой забавы у абхазцев не обходится почти ни одна свадьба. Победителем состязания считается тот, кто сумеет разрубить яблоко как можно ближе к середине, чтобы получились две почти одинаковые половинки.

Обучали меня и другим акробатическим трюкам и играм. Одна из них называлась «джирит». Ее участникам выдают легкие копья длиной чуть меньше полутора метров, и они мечут их друг в друга, скача на лошадях во весь опор. Сделанные из специального камыша, копья летят очень ровно. На конце у каждого копья есть тряпочка, смоченная чернилами из сока некоего ползучего растения, поэтому на каждом игроке, в которого попадает чужое копье, остается отметина. По правилам, участник выбывает из игры после того, как его трижды «ранят» в руку или ногу либо один раз в грудь или голову.

Акробатические упражнения , которые я должен был выполнять, скача верхом, тоже предназначались для того, чтобы сделать из меня умелого воина. При нашем стиле ведения боя человек должен уметь ловко вскакивать в седло, стрелять из-под шеи своего коня, прятаться от противника, повисая то на одном боку коня, то на другом, - и все это в считанные секунды. После упорных тренировок лошадь стала как бы дополнительной частью моего тела, абсолютно мне послушной, и так же чутко реагировала на все мои движения, как я - на ее.

На всех тренировках обязательно присутствовали старейшины - они давали мне задания, объясняли, что и как надо делать, и заставляли меня повторять каждое упражнение до полного изнеможения. Когда я уставал, они безжалостно требовали продолжать тренировку, и тогда происходила странная вещь: после того как я выматывался настолько, что едва не падал с ног и начинал хватать ртом воздух, в моем организме что-то переключалось и я вдруг ощущал новый прилив сил. Кризис оставался позади, и у меня возникало чувство, будто я могу продолжать свои действия до бесконечности. Вся слабость куда-то испарялась, и мне начинало казаться, что упражнения, которые я делаю, выполняет вместо меня кто-то другой. В такие моменты я иногда словно отделялся от своего тела и впадал в экстатическое состояние, подобное трансу.

Но как только старейшины замечали во мне эту пере­мену, они немедленно прекращали тренировку.

В часы занятий старейшины, которые проявляли по отношению ко мне такую строгость, называли меня «господин Мурат» и не садились в моем присутствии, пока я им этого не предлагал. В другое время они скромно сидели у дверей, пристально следя за тем, не понадобится ли мне что-нибудь, всегда готовые отворить дверь, принести нужную вещь, оказать мне любую услугу; но когда дело доходило до тренировок, они начинали мною командовать. Я был воспитан так, что беспрекословно их слушался; однако я не мог избавиться от чувства, что все это глупо, поскольку мне никогда не придется делать то, чему меня учат. Когда мои наставники говорили, что человек не умирает, это казалось мне бессмыслицей. Когда они объясняли, что у человека множество тел и хоронят только одно из них, а прочие продолжают существовать, я смеялся про себя. Мне говорили, что похороны - это лишь способ почтить тело, которое выполнило свою работу, что таким образом мы отдаем дань уважения этому телу и сообщаем об этом другим телам. Я думал, что мои соплеменники темны и невежественны, и считал те сведения, которые мы получали в Галатасарайском лицее, гораздо более важными. Мне казалось, что я умнее своих наставников, и я относился к ним с тем легким презрением, на какое способен только ребенок. Они же были спокойны и терпеливы, и лишь потом, когда я стал бекташи, или турецким дервишем, мой шейх объяснил мне всю важность и ценность того обучения, которое я прошел под их началом.

Организовать это обучение было несложно, потому что, перебравшись в Стамбул и его окрестности, кавказские аристократы почти не изменили своего образа жизни. Они поселились в больших усадьбах площадью в десять-пятнадцать акров каждая и выстроили себе дома в стиле кавказских замков. Некоторые из этих величественных домор стояли прямо на берегу Босфора и их фасады были обращены к проливу. Мое обучение происходило по выходным и во время трехнедельных рождественских и новогодних каникул, а также с весны до осени, в течение четырех месяцев, свободных от занятий в лицее. Я побывал в шести или семи кавказских усадьбах - некоторые из них были расположены сравнительно далеко от Стамбула, километрах в восьмидесяти пяти, другие ближе, километрах в двадцати. Большинство моих наставников были по национальности убыхами (мать моего отца тоже принадлежала к этому племени). Убыхи и абхазцы очень близки по происхождению, но говорят на разных языках. Почти девяносто процентов убыхов погибли при переселении с Кавказа в Турцию. Они сели на корабли, намереваясь переплыть Черное море, но поскольку морская стихия была незнакома этим жителям гор, первый же шторм оказался для них роковым, и все побережье от Анапы до Сочи усеяли их мертвые тела. Уцелели очень немногие. Сейчас в Турции есть пять-шесть селений, где живут иммигранты-убыхи: эти селения в основном находятся между Стамбулом и Анкарой, а некоторые - близ Бандырмы. Два с половиной месяца я провел в кабардинском поселке в Анатолии. Тамошние жители с давних времен отличаются благородством манер и в совершенстве владеют искусством верховой езды; в конце семнадцатого века они были учителями казаков, поселенных в районе Дона и Днепра русским царем Петром Великим. Кабардинцы обучали их ездить верхом и биться на саблях. Я тоже прошел у них курс обучения верховой езде и сабельному бою. Кавказская сабля очень необычна - она гибкая и тонкая, точно хлыст, и может использоваться только при нападении. Защищаться ею нельзя, так как она не выдерживает сопротивления воздуха, но даже маленький мальчик, научившийся правильно ею владеть, может перерубить пополам корову. Правильное владение такой саблей требует большой точности. Мой отец - а он был левшой - мог аккуратно сбрить ею верхушки поставленных в ряд яблок и даже воспроизвести несложную мелодию, рассекая саблей воздух.

Одно лето я провел у кабардинцев, а потом меня отправили в Канлиджу, которая находится на азиатском берегу Босфора, близ Юскюдара. В этой местности, где растут в основном сосны, находятся огромные усадьбы, занимающие по пятнадцать акров земли и обнесенные высокими каменными стенами с железными воротами. В Канлидже я каждый день тренировался с глиной. Эти тренировки продолжались и дома, в Стамбуле, и в лицее, после моего возвращения.

Кроме всего этого, меня заставляли выполнять особые упражнения, позволяющие в полной мере развить способности моего тела, а также учили контролировать и активизировать внутренние точки, которые назывались «космическими гнездами».

Очень большое внимание уделялось умению правильно дышать, искусству снабжать кислородом различные органы, выбирая их по своему желанию. В основе всех этих упражнений лежал один простой принцип. Как объясняли мои наставники, в них не было ничего духовного, ничего «божественного». Все это чистая техника, говорили они. Духовное очищение - это цель. Твои действия тут абсолютно ни при чем. С помощью упражнений ты лишь пробуждаешь и развиваешь дремлющие в тебе силы и таким образом подготавливаешь тело к тому, чтобы оно привело тебя к высшей цели. В традиционном абхазском учении это излагается весьма ясно и совершенно открыто.

В течение двух лет меня развивали физически и умственно, передавая мне крупицы знания, после чего я услышал от своих наставников, что они - слуги некоей силы, которая существует где-то в иных краях. Мне помогут вступить в связь с этой силой, но и после первого контакта с нею я буду продолжать свое обучение. Все это было для меня непостижимо. Только годы спустя, когда я давно уже перестал обучаться у своих соплеменников, это наконец случилось. Я не знаю, почему это произошло. Мой контакт с высшей силой, о которой мне говорили, был призрачным, точно нереальным. Кто поверит, если я расскажу, что увидел во сне банку с красной краской, а проснувшись обнаружил, что эта краска осталась на моих пальцах? Лучше я просто назову этот контакт призрачным, потому что таким он показался мне с самого начала. Чтобы достичь такого состояния, нужна полная самоотреченность, глубочайшая вера, искреннее покорство, и когда это случилось, я был очень податливым, чрезвычайно способным и многообещающим учеником. Тогда я не знал, почему , - но теперь знаю, что я продукт многих жизней, от которых мне досталось что-то по наследству. Мое приобщение к Силе - к Источнику - не было изолированным событием. Меня наделили телом, и я приобрел способность по-настоящему владеть им.

Теперь, когда люди просят меня рассказать об этих переживаниях более подробно, я отвечаю, что они смогут понять их, только если постараются предпринять те же усилия, что и я, но сделать это им будет трудно. Если они выдержат испытание, им все станет ясно, но главная трудность заключается в том, что путь, ведущий к постижению моего опыта, очень прост, и пройти этот путь можно, лишь отказавшись от всего, что кажется человеку самым дорогим, от всех материальных ценностей, которые ему принадлежат, от всех идеалов и убеждений, которые он считает для себя самыми важными. Отречение должно быть полным - вот и весь секрет. Но для многих это слишком большая жертва.

Когда передо мной стало впервые приоткрываться это знание, оно меня не заинтересовало. Я не хотел продолжать свое обучение. Я заявил, что не нуждаюсь в нем. Я не хотел становиться главой племени и постигать все, что для этого необходимо. Меня раздражала вся эта чепуха. В пансионе меня учили на западный манер и знакомили с последними современными достижениями, имевшими практическую ценность. Мои соплеменники казались мне отсталыми людьми, пытающимися найти смысл в том, что давно отжило свой век. Как я уже говорил раньше, их поведение выглядело странным в моих глазах. Они относились ко мне с большим почтением и объясняли, что они собираются делать. Они спрашивали, не угодно ли мне будет попробовать то-то и выполнить то-то, а я боролся с желанием послать их куда подальше.

Мне было всего двенадцать лет. В то время я сильно увлекся конным спортом. Мой отец был одним из основателей Стамбульского клуба верховой езды, и меня встретили там с распростертыми объятиями. Я не обязан был платить взносы, потому что деньги, пожертвованные отцом на основание Клуба, обеспечили всем его ближайшим родственникам пожизненное членство. Поэтому я запросто приходил туда, чтобы выпить кофе или чаю и побеседовать с месье Татоном - тренером Клуба, который к тому же получал жалованье как тренер недавно сформированной национальной сборной. Он был майором французской армии в отставке и прежде работал во Французской школе верховой езды, но интересовался кавказским стилем: разъезжал по кавказским селениям в окрестностях Стамбула, наблюдал за состязаниями на свадьбах и восхищался мастерством наездников-кавказцев. Когда я сказал ему, что хочу овладеть искусством спортивной верховой езды, он ответил, что это обойдется мне очень дорого. Я спросил: «Что вы имеете в виду?» Он пояснил, что я должен буду отказаться от кавказского стиля. «Вам придется от многого отвыкнуть. Нельзя будет пользоваться хлыстом как орудием дрессировки, потому что у европейцев он применяется только для наказания. Кулаком тоже надо действовать совсем по-другому . Вы должны будете научиться управлять лошадью иначе, используя свой кулак, свой вес и свои ноги. И седло придется сменить: вы никогда больше не сможете ездить в своем прекрасном кавказском седле, отделанном серебром и золотом. Оно превратится в музейный экспонат. В общем, вы должны будете стать другим человеком».

Но я твердо решил учиться и сказал ему об этом. В то же время я прекратил свое обучение у старейшин племени. Я ушел от них не потому, что увлекся верховой ездой и не мог совмещать одно с другим - просто два важных события произошли практически одновременно. Я сказал старейшинам: «Не надо мне никакого контакта, хватит». И они, как обычно, ответили: «Хорошо, как вам будет угодно». Простые абхазцы звали меня «черной овцой», но старейшины так не говорили.

После этого я всерьез взялся за верховую езду. Лошадей я обожал с раннего детства и проводил с ними очень много времени , которое у моих сверстников уходило на другие занятия. Мои однокашники начали потихоньку курить и перенимать у взрослых прочие дурные привычки. Кроме того, они стали интересоваться девушками и через год-другой уже встречались с ними в тенистых аллеях, чтобы побеседовать или сорвать невинный поцелуй. У меня на все это не было времени. Я был полностью поглощен лошадьми и упорными, изматывающими тренировками.

В ту пору я писал стихи, и все они были посвящены лошадям. В возрасте от четырнадцати до семнадцати лет у меня не было никаких других интересов. Я научился так хорошо понимать лошадей, что даже разговаривал с ними. Конь мог сказать мне: «Не трать на меня время. Я не в силах выполнить то, чего ты от меня требуешь. Мне очень жаль, но тебе лучше поискать другого коня». Из меня вышел неплохой наездник, и через два года после начала тренировок мое имя уже отлично знали в профессиональных кругах.

Одновременно я продолжал учебу в своем пансионе - Галатасарайском лицее. Связь с соплеменниками я тоже поддерживал. Они были мне ближе, чем турки, и при любой удобной возможности я отправлялся в селения, где жили иммигранты - кавказцы. Находясь вдали от своих земляков, я чередовал занятия верховой ездой, спортом и школьными дисциплинами, в промежутках отдавая дань мусульманской религии. Я был ревностным мусульманином и пять раз в день совершал ритуальные молитвы. Каждый год в течение месяца я постился и делал это с удовольствием.

В нашем лицее, на верхнем этаже, жил ночной сторож, старый турок родом из Кара-Ормана - горной области на Балканах, которую теперь поделили между собой Югославия, Румыния и Болгария. У него была специальная доска для молитвы. Ему отвели двухкомнатное помещение над нашими спальнями - крохотную каморку, где он спал, и гостиную с небольшим диваном и столиком, за которым он пил кофе. Я брал у него доску и молился - иногда в его комнате, а иногда где-нибудь в другом месте, в укромном уголке. Молился я искренне. Никто не заставлял меня это делать: атмосфера у нас в лицее не была религиозной, и увлечение ритуалом не поощрялось. Да и по всей стране при Ататюрке верующим жилось не слишком вольготно. В 1928 году были закрыты все суфийские текке, а на некоторое время даже и мечети. Правоверные мусульмане вынуждены были молиться в одиночестве у себя дома. Я оставался набожным вопреки неблагоприятной обстановке. Наш ночной сторож уважал меня за такое рвение. Он угощал меня кофе и при всяком удобном случае старался оказать мне какую-нибудь мелкую услугу.

В семнадцать лет я вдруг «прозрел». Я стал мыслить необыкновенно ясно. Это была настоящая метаморфоза. Моя жизнь изменилась. Мои возможности - тоже. Я превратился в крепкого, выносливого юношу. Внезапно мне открылось то, о чем я раньше и не подозревал. Я понял, что все мои действия, связанные с религией, не имеют никакого смысла по одной простой причине: Бога нет. Я представлял себе Бога как всемогущее, всезнающее существо, похожее на человека, которое обитает где-то на небе. Этот Бог сказал: «Я дал тебе то-то и то-то, а взамен требую того-то и того-то. Если выполнишь все что надо, попадешь в рай. Если нет - тебя ждет ад». Раньше я верил, что за каждый пропущенный мною намаз, меня заставят в Судный день прочесть молитву на листе раскаленного добела железа. Мое представление о Боге сложилось из слов моих наставников - мусульман, и я забыл почти все, о чем мне говорили абхазские старейшины. Теперь же, в семнадцать лет, меня стали одолевать мятежные мысли. Я спросил себя «Почему Бог от меня чего-то требует? Разве я просил его создавать меня? Разве просил дать мне то-то и то-то? Он сотворил меня для собственного удовольствия и по собственной слабости».

Турция была гостеприимной страной: стоило мне зайти в первый попавшийся дом, как меня спрашивали, не хочу ли я выпить чаю. Хозяева старались развлечь меня по мере сил. Если время было обеденным, они предлагали мне пообедать с ними. Если кто-нибудь ел хлеб с морковью или хлеб с сыром, тем же самым угощали и меня, причем никто не требовал за это никакой платы. Бог же напоминал банкира, который выдал мне кредит с условием, что я должен выплачивать ему определенные проценты, иначе меня ждет суровое наказание. Все это показалось мне неприемлемым, и я перестал молиться. Это был мой второй шаг к свободе. Сначала я бросил обучение у старейшин своего племени, а теперь отошел и от мусульманской религии.

В тот период моя мать проводила в Стамбуле по три месяца ежегодно. Незадолго до событий, о которых я рассказываю, правительство вернуло нам часть конфискованных у нас земель и имущества. Наша семья вдруг стала если и не богатой, как при жизни отца, то по крайней мере состоятельной, с достатком выше среднего уровня. У матери снова появился дом в Стамбуле - в районе под названием Султан-селим, на берегу бухты Золотой Рог Большую часть года она проводила в Румелии, в городе Чорлу, находящемся в ста десяти километрах от Стамбула, - там были наши родовые земли. Но на рамадан , когда мусульмане постятся, мать возвращалась в Стамбул, причем всегда приезжала месяцем раньше, чтобы успеть все организовать, произвести уборку, закупить необходимые продукты и проследить, чтобы их доставили на склад. Во время рамадана, как было заведено еще в пору жизни отца, у нас в доме всегда был накрыт ужин для любого желающего - ведь после захода солнца пост разрешается прерывать. После рамадана мать проводила в Стамбуле еще один месяц, шавваль, и лишь потом отправлялась обратно в Чорлу.

Я знал: приехав в Стамбул в очередной раз, мать обязательно заметит, что я отошел от ислама, и ей, как убежденной мусульманке, это наверняка не понравится. Моя мать была очень темпераментной женщиной - утонченная красавица, получившая отменное образование, она тем не менее обладала вспыльчивым характером. Если я скажу, что она регулярно била меня по три раза в день, то есть чуть ли не всякий раз, как я подворачивался ей под руку, это вряд ли будет преувеличением. Да , она уважала меня - не только любила как мать , но и уважала. И я уважал ее. Но, пуская в ход руки, мать всякий раз совершала ошибку, и последнюю из этих ошибок она совершила, когда мне было шестнадцать.

В тот день я был в нашем стамбульском доме, так как всех лицеистов распустили на каникулы. Была весна, и я сидел на балконе, читая книгу. Не будь я так поглощен ею, я мог бы любоваться садом с прекрасными фруктовыми деревьями и цветами - прежде он был чересчур ухоженным, но теперь вернулся в полудикое состояние и стал гораздо красивее. За садом синела гладь Золотого Рога. Как часто бывало, из Чорлу к нам приехали погостить две мои кузины - одна была на четыре года старше меня, другая на шесть. Они сидели в большой комнате с окнами от потолка до пола, выходившими на балкон. Окна были распахнуты настежь, а девушки занимались вязанием и болтали с заглянувшими к ним в гости подругами.

Всего в комнате было человек десять-двенадцать. Одна из моих кузин, очень волевая девица - у нее было нежное сердце, но твердый характер, - вышла на балкон и сказала мне, что я веду себя невежливо, не обращая внимания на ее подруг. Я извинился, зашел в комнату и спросил, не подать ли им чего-нибудь. Потом я угостил их фруктовым соком, спросил, как у них дела и как поживают их братья (это относилось к тем, у кого они были). Минут через пятнадцать они стали беседовать между собой о вещах, которые меня не интересовали, а я тихонько ушел на балкон и снова взялся за книгу.

Кузина потребовала, чтобы я вернулся и развлекал их, а когда я отказался, пояснив, что хочу дочитать книгу, принялась отпускать язвительные шуточки в мой адрес. Я считал, что выполнил свой долг перед гостями, и поэтому попросил ее оставить меня в покое, но она продолжала донимать меня, а ее подруги наблюдали за всем этим с явным удовольствием.

После того как она несколько раз стукнула по моей книге, я сказал ей: «Если ты не прекратишь, я махну рукой не глядя, и если задену тебя, будет больно». Кузина пропустила мое предупреждение мимо ушей. Тогда я выбросил руку в сторону и попал ей в живот тыльной стороной ладони. У нее перехватило дыхание, а потом, когда все подруги кинулись ей на помощь, она расплакалась. Пришла мать и спросила: «Что случилось с Бедьей?» И все девицы, как утки в пруду, загалдели: «Мурат ударил ее!» Мать раздраженно спросила меня, правда ли это. Когда я ответил: «У меня была на то причина», мать воскликнула, что только последний негодяй может так поступить с девушкой, сняла с ноги туфлю и принялась колотить меня ею по голове и плечам. Я терпеливо сносил удары. В конце концов, я сто раз падал с коня, так мне ли бояться разозленной женщины?

Наконец она успокоилась и снова спросила, что произошло. Теперь, после того как меня наказали, девушки стали на мою сторону. «Мурат был прав. Вот как все было...» Но их объяснение не удовлетворило мать. «Даже в этом случае Мурат был неправ. А Бедья ни в чем не виновата». Таково было ее мнение, но я считал иначе. Она избила меня, но я принял это наказание вовсе не как заслуженное.

Всякий раз, ударив меня, она потом жалела об этом, а я утешал ее и говорил: «Ничего страшного, мне было совсем не больно, я на тебя не в обиде. Я знаю, что ты легко раздражаешься. Жаль, что тебе так часто не хватает терпения, но ты такая, какая есть, и тут уж ничего не поделаешь. Не огорчайся и забудь обо всем».

Признание в том, что я бросил молиться, должно было стать для моей матери тяжелым ударом, но я все равно решил сказать ей правду. Снова наступила весна, и моему пребыванию на земле пошел восемнадцатый год. Мать временно вернулась в Стамбул, так что и я приехал домой. На первое же утро, за завтраком, она сказала, что заметила мое пренебрежемние религиозными обязанностями, и спросила, не отказался ли я от их исполнения. Я ответил: «Да, мама, отказался». Если бы она захотела ударить меня, я не смог бы никуда убежать. Мы сидели за старинным столом примерно пяти метров в длину. Она любила сажать меня на отцовское место, так что мы находились на противоположных концах стола, причем она - ближе к двери. Больше в комнате никого не было.

Я подумал: «Будь что будет». Я не знал, что моя мать была дервишем. В то время я еще ничего не знал о созерцательном пути и эзотерическом учении ислама, о суфизме и суфийских орденах. Когда мне было восемь лет, меня несколько раз брали в текке ордена мевлеви и я присутствовал на мукабеле, музыкальной церемонии суфиев, но после этого все текке были закрыты, и с тех пор мне ничего о них не рассказывали. Я был уверен, что мать отреагирует на мои слова как обычная мусульманка, и повторил:

- Да, отказался.

- Могу я спросить, почему? - поинтересовалась мать.

- Потому что я не верю в Бога, - ответил я. - А почему я должен в него верить?

- Так-так, - к моему удивлению, сказала она.

Прекрасно, прекрасно.

Такого я от нее никак не ожидал, а потому спросил:

- Что же в этом прекрасного? Человеку с твоими принципами это не может казаться таким уж прекрасным.

- Верно, - ответила она. - Но если ты отрицаешь Бога, это можно считать пробуждением. Значит, у тебя работает мысль. Я ничего не понял.

- Послушай, - сказала она. - В школе ты учишься хорошо. Я видела твои отметки. Мы отдали тебя в одну из лучших школ в мире, и ты получаешь сведения из двух источников на двух современных языках - французском и турецком. Ты умнеешь на глазах . Если у тебя хватает духу сомневаться в существовании Бога, это уже большое достижение. Однако ты должен быть стойким в своем отрицании. Я молчал, ошеломленный ее словами.

- Ладно, - сказала она, - но что же заставляет тебя сомневаться?

Я объяснил, что не понимаю, как Бог, если он есть, может поступать так глупо, так неразумно, так по - детски; что если ребенок ведет себя подобно Богу из Корана, то мы его наказываем, а если подобные поступки совершает взрослый, то мы называем его тик-раном. Мать улыбнулась и повторила: «Прекрасно, прекрасно». Я по-прежнему находился в недоумении. Она спросила, удивился бы я или нет, если б узнал, что кто-нибудь из уважаемых мною людей, человек, достигший вершин успеха или глубоких познаний в какой-либо области - например, изобретатель, профессор, кинозвезда, великий спортсмен, да кто угодно, - верит в Бога.

- Пойми меня правильно, - добавила она. - Я не пытаюсь убедить тебя в том, что если в Бога верят люди, которыми ты восхищаешься, то и ты должен в него верить. Но их вера может заставить тебя усомниться в твоих собственных убеждениях. Ты поминутно будешь спрашивать себя: «Действительно ли я отрицаю Бога?» Я понял, что она права.

- И что же мне делать?

- Ну, - сказала она, - просто ищи. Изучи причины своего неверия и убедись в том, что твое отрицание Бога окончательно.

Я спросил, где и как мне искать. Задавая этот вопрос, я уже знал, каков будет ответ: мать посоветует мне обратиться к какому-нибудь ходже или шейху. Но все же я его задал.

- Ищи повсюду, - сказала мать. - В природе, в мечетях, в церквах. Ищи на улице, в баре, в публичном доме, в глазах своей любимой, в лошадях, в восходе, в закате. Ищи везде. Мы окружены зеркалами, в которых можно узреть Бога. - Это совсем не походило на мусульманские рецепты и не было ответом, которого я ожидал.

Мать не вернула мне веры в Бога, но пробудила во мне любопытство и жажду поиска. Она не хотела отвечать на мои дальнейшие расспросы. Вместо этого она предложила мне разобраться во всем самому. Я больше не исполнял мусульманских обрядов, зато с тех пор не упускал случая побеседовать о Боге с другими людьми. Это стало моей любимой темой, и я поднимал ее, как только представлялась возможность. Я не заговаривал о Боге с каждым встречным и не пытался круто изменить русло всякой беседы, чтобы направить ее в нужную мне сторону, но если подворачивался удобный шанс, я его не упускал. Узнав, что в определенном месте и в определенный час будут читать проповедь, я отправлялся туда, чтобы ее послушать. Ничего особенного эти усилия мне не принесли, но по крайней мере я начал искать. Жажда поиска, пробудившаяся во мне благодаря матери, вскоре подчинила себе мой разум и мою душу, охватила все мое существо - особенно потому, что мать велела мне искать Бога везде, а не только в местах религиозного поклонения. Я почувствовал в этом положительное, научное, естественное начало, какую-то фактическую данность. Я даже стал понимать, что Бог не таков, каким его рисует ортодоксальное религиозное учение, что он находится не где-то на небесах, но повсюду. И я действительно искал его там, где советовала мать. Глазами моей любимой тогда были для меня глаза моей лошади, и когда я смотрел в ее глаза и задавал ей мучивший меня вопрос на обычном, а не на том немом языке, который обычно служил нам для общения, мне казалось, что даже лошадь понимает этот вопрос.

Где-то глубоко в моей душе забрезжило понимание природы любви, и это породило новые вопросы. Я безотчетно связывал любовь с Богом, хотя и не понимал, почему я это делаю. Если бы вместо реального, требовательного Бога мне предложили поверить в Бога как источник любви, мне осталось бы преодолеть только один барьер - интеллектуальный. Но поскольку Бог ортодоксального ислама изображался как существо, которому нравится карать и награждать, мне мешали два барьера - интеллектуальный и эмоциональный.

Я встречался с самыми разными людьми. Ездил в Египет. Ездил в Ирак и другие восточные страны. Я побывал в Индии - в гостях у тамошнего раджи, который когда-то учился в школе вместе с моим дядей. К несчастью, он окружил меня такой неусыпной заботой, что во время пребывания у него я почти не видел страны. В целом же я объездил много различных мест и повидал много интересного, однако ничто не смогло убедить меня в существовании Бога. Как-то раз мне довелось присутствовать на божественной литургии в несторианском монастыре, находящемся в тридцати пяти километрах от Багдада (несториане - это христианская секта). Один из монахов стал просить Иисуса явиться и провести службу, и я подумал, что это просто символический призыв, отсылающий к словам из Евангелия: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я среди них», но Иисус и вправду пришел! Если бы явившийся выглядел как обычный человек, я решил бы, что роль Иисуса играет кто-то из монахов, но призрак, который предстал перед нами, имел облик человека ростом в шестнадцать футов и толщиной в шесть. Мне не удалось досмотреть службу до конца, потому что, увидев этого исполина, я упал в обморок.

Однако даже мои многочисленные встречи с удивительными людьми - ясновидцами, святыми, чудотворцами - и поразительные явления, которые я наблюдал, не смогли полностью убедить меня в том, что Бог существует. Ничто не казалось мне решающим доказательством. Я стал много читать, вновь обратился к Корану и изучил разные его толкования. Я читал Библию на французском языке и священные книги восточных учений. Я даже стал членом Стамбульского спиритического клуба. Этот клуб издавал свой бюллетень, или журнал, который назывался «Рухийат». Во главе стамбульских спиритов стоял человек по фамилии Рухсельман. Члены клуба вызывали духов, устраивали сеансы, обучались астральным путешествиям. Я не знал, что старейшины - абхазцы, мои бывшие наставники, прекрасно владеют искусством астральных путешествий. Все связанное с древними традициями казалось мне устаревшим, архаическим; меня интересовало лишь то, что происходило в цивилизованном мире. По моему мнению, в религии и в идее Бога нуждались люди, лишенные авторитетного правительства и не получившие современного образования, однако теперь Бог и религия безнадежно устарели. Когда-то их выдумали пророки, чтобы поселить в душах людей страх перед наказанием и желание награды и таким образом сделать лучше их жизнь на земле, но теперь нужда в таких искусственных стимулах отпала.

Поскольку клуб Рухсельмана был современным и поскольку его члены цитировали высказывания философов и психологов, писателей и художников с мировыми именами, а не ссылались на замшелые религиозные авторитеты, я увлекся деятельностью этой организации.

Тогда я занимался многими вещами одновременно, и у меня не было ни минуты свободной. Будь у меня время на безделье, я наверняка совершил бы какую-нибудь дурацкую выходку. Я был непоседливым юношей, и характер мой отнюдь нельзя было назвать ангельским. Однажды в два часа ночи я вышел из пансиона, взяв с собой револьвер, и прямо посреди Так-сим-сквер, в центре Стамбула, шесть раз выстрелил из своего револьвера по настенным часам, потому что они показывали два вместо двенадцати! Нет, ангелом я не был. Мне нравилось будоражить людей и поддразнивать их. Я любил играть с другими в опасные игры. Словом, от меня никому не было покоя. Примерно в ту же пору я заинтересовался коммунизмом - в основном потому, что меня занимали проблемы, связанные с благосостоянием людей, хотя должен признать, что, демонстрируя свой интерес к коммунизму, я намеренно раздражал старших членов семьи, особенно моего дядю, который жил с нами. Он был лет на сорок старше меня; добросердечный и вспыльчивый, как истинный горец, он имел нежную и любящую душу, но я обожал дразнить его.

От природы я и сам очень вспыльчив. В моих жилах течет бойцовская кровь, и хотя теперь я по большей части не даю воли своим инстинктам, в те годы я затевал драки на каждом углу. Мне нравилось драться, и меня очень легко было взвинтить до состояния, в котором я был способен на убийство. Я имел преимущество перед своими сверстниками, потому что те навыки, которые привили мне старейшины - абхазцы, сделали меня практически непобедимым. Я великолепно стрелял и мог почти не целясь попасть из обычного пистолета в черенок листа, растущего на дереве, а потом и в сам лист, падающий на землю.

Итак, в ранней юности я был постоянно чем-нибудь занят. В этот период напряженных поисков мое тело было незнакомо с сексом, мои мысли были далеки от секса и во всем, что касалось этой области, я был самым невежественным человеком на свете. Не знаю, было ли это связано с какими-нибудь физиологическими недостатками моего организма или нет. Я писал любовные письма в стихах своим лошадям. Кроме того, я писал любовные послания своей далекой родине, стараясь выразить в них свою ностальгию и передать, как сильно я хочу туда вернуться. Я читал все книги по истории Кавказа, какие только мог отыскать, - читал о русско-кавказских войнах, об эмиграции горных племен и обо всем прочем. Русских я ненавидел. В то время я был подлинным врагом России. Должен сказать, что с тех пор моя позиция изменилась. Теперь я понимаю, что мы одни не смогли бы добиться того, что было сделано на Кавказе благодаря присутствию русских, потому что кавказцы не умеют действовать расчетливо и осмотрительно. Мы народ эмоциональный. Наши племена постоянно враждуют между собой. Просто невозможно представить себе, чтобы кавказцы сумели объединиться и организовать все так, как это организовано сейчас, при советской власти.

В те годы группа моих земляков, в которую входил и я, задумала основать в Стамбуле Кавказский клуб. Мы хотели подготовить свое будущее возвращение на родину и сохранить наше наследие и культуру, а также по мере сил помочь друг другу дать образование нашим детям. Каждое лето я объезжал селения кавказцев в Турции, чтобы найти в местных школах самых способных учеников и помочь тем из них, кто был победнее, поступить в высшие учебные заведения. Я снял в Стамбуле дом, где эти ребята могли жить; там даже был повар, который готовил им еду, пока они ходили на занятия.

Я не был похож на других подростков и юношей, на тех, кто был примерно одного возраста со мной. Моя жизнь была очень насыщенной, но, как уже говорилось раньше, я и понятия не имел о сексе. Потом, когда я повзрослел и больше узнал о духовной энергии человека, когда я начал понимать, что такое эта энергия, мне стало понятно и то, какую важную роль играет в человеческом развитии сексуальная энергия. Сексуальный опыт, половая жизнь и умение управлять сексуальной энергией являются неотделимой частью духовного развития. Сейчас трудно поверить, что , дожив до семнадцати лет, я не знал о половой жизни ровным счетом ничего. Я никогда не занимался мастурбацией. Сначала мне это было просто неинтересно. Потом у меня не было на это времени. Ради любопытства я несколько раз пробовал мастурбировать, но добился не большего успеха, чем если бы сам себя щекотал. Может быть, тут нужна привычка - не знаю. И вот, когда мне исполнилось семнадцать лет, двадцативосьмилетняя женщина открыла передо мной двери сексуального знания, грубо, прямолинейно и совершенно бездушно изнасиловав меня! После этого я уже не прибегал ни к каким заменителям, потому что слишком увлекся обычным сексом. Если выразить это максимально кратко, я превратился в то, что называется «секс - машиной». ( Возможно, вы думаете, что женщина не способна изнасиловать мужчину, но если речь идет о невинном юноше, каким тогда был я, то другого слова, по - моему, не подберешь.)

Это случилось в ноябре, вскоре после моего разговора с матерью о существовании Бога. Наш стамбульский дом был очень большим. Он стоял в углу обширного участка площадью в полтора акра, обнесенного восьмифутовой каменной стеной, которая была покрыта вьющимися растениями. В саду росли большие и маленькие деревья, в том числе фруктовые. Когда-то за нашим садом старательно ухаживали, и он прекрасно выглядел. В одном углу двора были конюшни и домик для конюхов с четырьмя спальнями, большой кухней, двумя ванными и гостиной. С 1934 года нам уже не было нужды держать конюхов, и мать сдала этот домик семье, состоящей из мужа с женой и трех дочерей. Дочерям было от четырех до восьми лет. Их мать была женщиной редкостной красоты; мы звали ее тетя Эмина. Муж у нее был довольно пожилой: ей было двадцать восемь лет, а ему уже за пятьдесят. Он работал на стекольном заводе по другую сторону Босфора и проводил дома каждый второй уик-энд.

Однажды я приехал домой на выходные, хотя обычно во время занятий в пансионе мне было некогда навещать родных. Ночью сильно похолодало ( тогда как раз наступила зима ), и я проснулся под утро, потому что замерз. У нас не было центрального отопления, как и в большинстве стамбульских домов, за то почти в каждой комнате имелись камины. Я жил в двухкомнатном помещении и ночевал в маленькой спальне, примыкающей к комнате побольше, где были диван, стол, книжные полки и железная печка, которая топилась дровами. Я не любил спать рядом с печкой и обычно закрывал дверь в соседнюю комнату. У нас было принято с наступлением лета вычищать печи и оставлять те из них, что были потяжелее, на месте, прикрывая их какой-нибудь плотной материей, а трубы снимать, чистить, смазывать и убирать на хранение. Я был в доме один, а печь еще не подготовили к зиме, поэтому днем я спустился в кладовую, чтобы взять трубы. По дороге мне встретилась тетя Эмина и сказала:

- Как жаль, что моего мужа нет! У нас так холодно, и дети мерзнут.

- Если бы он приехал, он и нам собрал бы печку.

- Если хотите, я вам соберу, - ответил я.

- Правда? - откликнулась она. - Тогда я почищу наши трубы и все подготовлю, а ты приходи ближе к вечеру.

- Ладно, - сказал я и под вечер пришел к ней в дом, чтобы сделать обещанное. У них была маленькая печка, которая легко разбиралась, и поэтому ее тоже хранили в кладовой. Сильный человек вполне мог принести ее оттуда без посторонней помощи. Я притащил печку наверх, в большую комнату, смежную со спальнями, - зимой она заменяла жильцам гостиную, которая находилась на первом этаже, - и начал устанавливать трубы. Они крепились к потолку специальными скобами и шли по всей комнате к дыре в углу, откуда выходила на крышу обычная труба. Потолок был высокий - по меньшей мере двенадцать футов, - и я взял кухонный стол, поставил на него стул и залез на всю эту конструкцию. Секции труб были длиной в три фута; я соединял их и привинчивал скобы через каждые шесть футов, так что мне все время приходилось передвигать стол и стул с места на место.

Я стоял на стуле, а она придерживала его, чтобы я не упал, хотя это было совсем необязательно. Вдруг она сказала:

- Мурат, у тебя ширинка расстегнута.

Я покраснел от стыда, хотя был уверен, что моя ширинка застегнута на все пуговицы (тогда молний на штанах еще не делали). И даже если бы она расстегнулась, зачем женщине делать подобные замечания? Я не знал, как себя вести, и потому промолчал. Тогда она повторила:

- Ты что, не слышал? У тебя ширинка расстегнута.

Дальше молчать было уже нельзя, и я ответил:

- Ничего. Потом застегну. - Я как раз укреплял очередную трубу.

- Если хочешь, я сделаю это за тебя, - предложила она.

- Нет-нет, - воскликнул я. - Лучше я сам!

Но она уже потянулась ко мне. Ее слов хватило, чтобы вызвать у меня соответствующую реакцию . Я втянул живот, надеясь, что тетя Эмина ничего не заметит. Но она уже добралась до моей ширинки и расстегнула пуговицы. Потом взяла мой половой орган и потянула меня вниз. Падая, я рухнул на нее сверху и тут же почувствовал, что уже проник в нее, и как только это случилось и у меня произошло семяизвержение, кусок трубы, который я пытался укрепить, свалился с потолка и стукнул меня по голове. Не знаю, сколько прошло времени. Об этом можно судить только по одной детали: не успела труба упасть с потолка, как я уже достиг финальной стадии полового акта!

Я поднялся на ноги, переполненный стыдом, раскаянием и досадой. Но, как покорный щенок, проглотил свои чувства. Я просто взял трубу и полез обратно на стол. Наступила мертвая тишина, которая продолжалась, наверное, с полминуты. Потом тетя Эмина сказала:

- Что ты делаешь?

- Простите, - сказал я. - Закрепляю трубу.

- Ты все еще думаешь о трубе? - спросила она. Я не ответил, но она велела мне слезть и вновь потянула на пол.

- Вы лучше меня не трогайте, - сказал я. - Я ничего такого не хотел. Я не хочу с вами так поступать.

Она спросила, почему же.

- Разве я тебе не нравлюсь?

Я ответил , что она мне нравится, но она же тетя Эмина!

- Забудь об этом, - заявила она. - Теперь ты мужчина. Тебе не надо никому ни о чем рассказывать. Ты можешь приходить ко мне время от времени, и мы будем развлекаться вместе.

Потом она скомандовала : «Идем», - и повела меня в спальню.

- Детей в доме нет, - она отправила их поиграть в другой дом, находящийся в нескольких кварталах от нашего, - и в комнате тепло: видишь , я насыпала углей в мангал. Ложись в постель. Я заперла все двери.

Я попал в странное положение: меня словно заставляли принять участие в каком - то заговоре. Не могу сказать, что я чувствовал удовольствие или что-нибудь подобное. Все это напоминало сон. Прежде у меня бывали эротические сны, и там происходило примерно то же самое. Но теперь со мной был живой человек, и притом довольно близкий.

Как бы там ни было, она увлекла меня в натопленную спальню, где кипел на углях большой чайник. От него приятно пахло. Она сняла с меня всю одежду, как скорлупу с яйца, и уложила меня в постель. Потом неторопливо разделась сама. Она была очень красивая женщина - немного склонная к полноте, но хорошо сложенная, с ладной, пропорциональной фигурой, и к тому же весьма решительная. Раздевшись, она легла рядом со мной и принялась меня ласкать. Она направляла мои руки, мой язык, мою грудь, все мое тело - словом, обучала меня, а я послушно подчинялся ей. Она переворачивала меня снова и снова - уже не помню, сколько раз подряд, - и изучила каждый дюйм моего тела. Потом она начала издавать странные звуки и очень мягко притянула меня к себе, потихоньку помогая мне легкими движениями. На этот раз мы могли бы прийти к завершению одновременно, но , к несчастью, в какой-то момент мне показалось, что она не то умирает, не то теряет сознание. Она была в полуобморочном состоянии, и я остановился. Все закончилось, я вышел из нее и стал похлопывать ее по щеке , приговаривая:

- Тетушка Эмина, тетушка Эмина, что с вами? Очнитесь!

Она открыла глаза и дала мне сильнейшую оплеуху.

- Оставь меня в покое . Ничего не случилось. Я просто наслаждаюсь. А ты ничего не понимаешь!

Я извинился, лег на спину и замолчал. Через некоторое время она повернулась ко мне и снова стала очень нежно, очень сочувственно ласкать меня и говорить, что она не хотела меня обидеть и что ей ужасно жаль, но тут ничего не поделаешь: мужчины устроены иначе, чем женщины. Мужчинам тоже нравится секс, но они не способны по-настоящему глубоко забыться, как порой бывает с женщинами, и я должен к этому привыкнуть. Я сказал:

- Хорошо. Лишь бы я вам ничем не навредил.

- Нет, - ответила она, - ты мне ничем не навредил. Наоборот, у тебя все получается очень неплохо. - Потом она налила мне чаю и стала рассказывать о своем муже, о жизни и обо всем прочем. Она призналась, что наблюдала, как я расту, и уже давно ждала этого момента, а иногда даже испытывала экстаз от одних мыслей обо мне. Я не понял , что она имеет в виду. Мы лежали бок о бок, лишь слегка трогая и поглаживая друг друга; постепенно наступил новый прилив чувства, и мы снова занялись любовью - очень медленно, очень нежно. Позже, когда я побывал с женщинами столько раз, сколько волос у меня на голове, - чаще всего эти встречи происходили, когда мне было от семнадцати до двадцати лет, - я все еще вспоминал ее как одну из лучших женщин на свете. Вступив с ней в настоящую близость, вы могли позволить ей что угодно и простить что угодно. Она была такой пылкой и так великолепно владела искусством любви, что я признавал за ней право на полную свободу действий.

В тот день, до заката солнца, мы с нею соединились семь раз. На следующий уик-энд она снова предложила провести вместе целый вечер. Кроме того, давая понять, что мы не ограничены одними выходными, она попросила меня навещать ее, если я окажусь дома в будни. Я согласился. В течение года мы встречались так часто и регулярно, как только могли. У меня не было других женщин. Вся моя половая жизнь была сосредоточена на ней. После этого, в следующие два года, я «ходил по рукам». Я поздно приобрел первый сексуальный опыт, но это не помешало мне развить большую сексуальную активность. Тетя Эмина научила меня сексу. Поскольку я был не робкого десятка и всегда умел быть агрессивным и напористым, те же качества стали проявляться и в моей половой жизни. Я был прямым и открытым юношей. Мое окружение, общество, в котором я вращался, благоприятствовали укреплению этих черт. Меня редко отвергали, и в эти три года, в возрасте от семнадцати до двадцати, я вел необычайно активную половую жизнь.

Женщина была для меня не более чем самкой, сотворенной только ради половых отношений, как бы она ни притворялась, что создана для чего-то другого. Образ женщины в моем сознании состоял из двух ног и расплывчатого пятна между ними. Больше ничего не было. Выше пояса зияла пустота. Вот чему научила меня жизнь. Я понял, что если использовать правильный подход, ни одна женщина на свете перед тобой не устоит.

Поверни ручку - и дверь откроется. Этот урок я почерпнул из жизни. И я был счастлив, как животное. Я напоминал жеребца, который вырвался из загона и резвится на свободе, не зная, что он бежит прямо к тому месту, где его поджидает волк. Тот, кто любит своего жеребенка, держит его на привязи.

В течение года я общался только с одной женщиной, а потом в течение еще двух лет - с ней и со многими другими, и от этих совершенно новых впечатлений у меня голова пошла кругом. Мои друзья считали меня героем. Все восхищались мною и завидовали мне, а для школьника это кое-что значит.

Наш лицей находился между Тюнель и Таксим-сквер, а Таксим-сквер для Стамбула - то же самое, что Елисейские Поля для Парижа: именно сюда люди выходят по вечерам подышать воздухом. Между лицеем и этой улицей тянется длинный бульвар, обсаженный деревьями, и иногда - особенно воскресными вечерами, когда все возвращались на занятия после уик­энда, - мы забирались на высокую железную ограду вокруг нашего двора и смотрели на Таксим-сквер. С высоты вся улица была прекрасно видна, и хотя в обычные дни нам запрещалось залезать на ограду, по воскресеньям на ней рассаживались чуть ли не все ученики Галатасарайского лицея. Мы смотрели на улицу, наблюдая за тем, как проходят друг мимо друга мужчины и женщины, и пытались услышать, какими репликами обмениваются гуляющие. Особенно пристальное наблюдение велось за красивыми женщинами. Мы следили за тем, как реагируют на них идущие навстречу мужчины, выражают ли они свое восхищение жестами или говорят что-нибудь, а если говорят, то как отвечают им эти красавицы. Это было очень увлекательное занятие, и к тому же оно позволяло многому научиться.

Когда я приобрел свою сомнительную славу, мои однокашники стали внимательно следить с ограды за тем, как я возвращаюсь в лицей: они ждали, что я сделаю, если мне попадется по дороге красивая женщина. Они говорили: «Вон идет Мурат. Посмотрим, как он будет действовать». Если я возвращался по этой улице и встречал привлекательную женщину, я не ухмылялся ей вслед, как делали почти все мужчины, а останавливался, смотрел на нее и улыбался. Обычно она улыбалась в ответ, и тогда я завязывал с ней разговор. Порой все шло так гладко, что через некоторое время я уже спрашивал: «Не прогуляетесь ли вы со мной? Как насчет чашечки чаю?» Поскольку в этом районе было множество прекрасных кафе, мы садились пить чай за какой-нибудь уютный столик из тех, что стояли прямо на улице под навесами и зонтиками, а наблюдатели из лицея восклицали: «Смотри-ка, опять этот пройдоха ее охмурил!» Все это стало для меня привычным. Вот как я изменился.

Такую жизнь я вел целых три года, а поскольку, кроме женщин, у меня было много других увлечений, требующих огромной отдачи, мне до сих пор непонятно, как я вообще остался жив.

Я уже говорил раньше, что лошади всегда играли важную роль в моей жизни, и в течение всего периода, о котором идет речь, тренер Стамбульского клуба верховой езды мосье Татон учил меня своему искусству.

Меня включили в состав сборной команды Турции, которой предстояло отправиться на Олимпийские игры в Берлин. Это были мои первые международные состязания, и благодаря им я узнал кое-что новое о турецком национализме. Я ездил на Олимпиаду в 1936 году, а также на международные соревнования в 1937 и 1938 годах и победил на всех скачках, в которых принимал участие, но турецкие власти держали в секрете мою национальность. По всей стране сообщалось, что победил «турецкий спортсмен». Только в европейских газетах называли мое имя.

Дело в том, что из семи наездников турецкой команды четверо были кавказцами, и когда кавказским спортсменам предложили поменять фамилии на турецкие, согласились все, кроме меня. Я категорически отказался. Я не был турком, и моя неуступчивость помешала мне сделать спортивную карьеру. Да и вообще, дух национализма отравил всю мою жизнь в спорте, так как подобных случаев было много. После Олимпиады в Берлине польская команда наездников пригласила всю турецкую команду в Варшаву на товарищеские соревнования. Я тоже поехал в Варшаву и взял первый приз; несколько польских иммигрантов - кавказцев хотели навестить меня, но их не пустили в гостиницу. Потом мне объяснили, что если бы я увиделся с соотечественниками, все догадались бы, что это неспроста, а если бы они заговорили со мной на своем родном языке и я стал бы им отвечать, все тут же поняли бы, что я кавказец, а никакой не турок. Меня очень расстроила эта история, и я даже хотел выйти из сборной.

Благодаря участию в конноспортивных состязаниях я поддерживал связи с европейскими любителями лошадей, и во всех аристократических кругах Европы, где ценился этот вид спорта, меня принимали с распростертыми объятиями. Я стал любимцем многих заядлых «лошадников», и в ту пору передо мной открылись возможности, которых не могли бы обеспечить никакие капиталы. Если бы я захотел, французы, немцы или итальянцы тут же включили бы меня в состав любой из своих сборных, но мне не хотелось становиться гражданином одной из этих стран, и я остался в Турции. Впрочем, моя спортивная карьера все равно вскоре оборвалась из-за несчастного случая, происшедшего в 1938 году на Олимпийских играх в Риме. Во время соревнований по барьерному бегу я вместе с лошадью упал в ров. Лошадь придавила меня сверху, и я навсегда выбыл из спортивных состязаний. В 1936 году я победил на скачках с препятствиями в Берлине, но вершиной моей карьеры стали соревнования 1937 года в Вене, так как на них я поставил мировой рекорд, взяв барьер высотой в два метра двенадцать сантиметров и превзойдя выдающегося мастера верховой езды - капитана Кастильяни из итальянской сборной. После моей победы Кастильяни сказал, что будет ждать нашей встречи в Риме на следующий год и тогда вернет себе первенство. Когда же мы встретились в Риме на тех самых состязаниях, которые оказались для меня роковыми, он взял лишь высоту в два метра восемь сантиметров, а я повторил свое прошлогоднее достижение. Спустя год после несчастного случая, когда я уже покинул большой спорт, он все-таки побил мой рекорд. Когда я победил Кастильяни, у меня была великолепная лошадь кавказской породы. Эта горная лошадь стоила двадцать пять тысяч турецких лир, что было очень высокой ценой для того времени, а ее выездкой занимался я сам. Конечно, у Кастильяни была лошадь похуже.

Когда я приехал в Рим, мое имя было более или менее известно в международных спортивных кругах и я по-прежнему раздражал турецких националистов своей несговорчивостью. В нашу сборную входил только один офицер турецкой армии, курд из Курдистана, а остальные шестеро наездников были кавказцами, и все они приняли предложение турецких властей о перемене имени, чтобы спасти свое спортивное будущее. Даже если бы со мной не произошло несчастного случая, меня, наверное, рано или поздно исключили бы из сборной. Не знаю, как все сложилось бы, но пока я оставался в команде, начальству приходилось мириться с моим упрямством.

На международных соревнованиях не разрешается водить лошадь по полю перед скачками. Но чаще всего вам разрешают сделать это и неторопливо, на длинном поводу провести лошадь по всей дистанции. Когда вы гуляете с лошадью по полю, которое ей совершенно незнакомо, она понемногу запоминает все препятствия. Обычно маршрут бывает довольно запутанным, а барьеры нумеруются не по порядку. На первом барьере может стоять цифра « 7 », а на втором - « 1 », но это делается специально, чтобы усложнить задачу, стоящую перед лошадью и наездником. Если наездник пытается следить за номерами, то он обязательно проиграет. Лучше всего попытаться запомнить расположение барьеров и начертить в уме путь, который нужно проделать.

Я запомнил путь, но мне не удалось взять препятствие, состоящее из рва и барьера. Ров был шириной в двадцать семь футов, а барьер стоял перед ним. Чтобы взять такое препятствие, лошадь должна совершить прыжок длиной в тридцать футов, что довольно трудно, однако вполне возможно. Когда я направил своего коня к барьеру и мы перелетели через него, конь увидел ров с другой стороны и перестроился , чтобы удлинить прыжок. Он вытянул передние ноги и резко поднял голову. Поскольку я держал свою голову неправильно, он ударил меня по носу, и я на какой-то миг потерял сознание. В результате я откинулся назад, дернув за собой коня, потому что поводья уже были слегка натянуты перед прыжком. Из-за этого бессознательного рывка конь перевернулся в воздухе, и когда я упал в бетонный ров за барьером, он рухнул на меня - прямо мне на живот. Мой живот «лопнул». Из того, что произошло потом, я помню только, как поднялся и вскочил обратно в седло. Выпрямившись, я увидел, что мой левый сапог полон крови и она уже переливается через край. Я не мог понять, откуда взялась кровь. На самом деле мои бриджи тоже были полны крови , потому что на животе была открытая рана и только пояс не давал моим кишкам вывалиться наружу. Чудо, что внутренняя оболочка моей брюшной полости не разорвалась и не отделилась от кишок.

Позже мне рассказали, что я закончил дистанцию, отсалютовал публике и упал. Служители бросились ко мне и, увидев, в каком я состоянии, быстро образовали около меня большой свободный круг, чтобы не подпускать посторонних. Они решили, что я мертв. На всякий случай была вызвана карета скорой помощи, и меня отвезли в больницу. Там и выяснилось, какую серьезную рану нанесла мне упавшая сверху лошадь. То, что я закончил скачки после такого падения и с такой дырой в животе, причем взял все препятствия в правильном порядке, казалось попросту невероятным. Конечно, я набрал очень немного очков, но судьи зафиксировали, что весь маршрут пройден без ошибок, и я не был снят с дистанции до самого конца.

В Риме меня зашили, и пока я поправлялся в больнице, вся эта история получила широкую огласку. Публика была восхищена, и мне стали воздавать прямо-таки царские почести. Даже Муссолини и Гитлер прислали мне цветы, но моя спортивная карьера оборвалась раз и навсегда. После этого я еще мог ездить верхом и принимать участие в состязаниях, но мне уже не хватало сил на подготовку, необходимую для того, чтобы привести себя и лошадь в надлежащую спортивную форму. Я и сейчас временами жалею о том, что тогда потерял.

Зухаль

В середине мая 1938 года я закончил Галатасарайский лицей и получил стипендию, дающую мне право на продолжение обучения во Франции. Я должен был отправиться в Анкару и уладить кое-какие формальности в Министерстве образования, Министерстве внутренних дел и Министерстве иностранных дел, получить там паспорт и разрешение покинуть Турцию. Я побывал в Анкаре, сделал все необходимое и вернулся в Стамбул поездом.

В те годы поезд был самым удобным средством передвижения. Автобусное сообщение было развито не так хорошо, как в наши дни, а самолетам отдавали предпочтение только бизнесмены, которые дорожили своим временем, да иностранные дипломаты. Поезда пользовались большой популярностью, и на них ездили даже турецкие правители и государственные чиновники . Поэтому я отправился в Анкару поездом и уже возвращался обратно, когда произошло событие, полностью изменившее мою жизнь и мое прежнее отношение к женщинам.

Поезд из Анкары выходит к Мраморному морю близ устья Босфора и прибывает на железнодорожный вокзал, который называется Хайдар-паша. Здесь пассажиры садятся на паром, чтобы переправиться в местечко Кёпрю на стамбульском берегу, а оттуда разъезжаются по домам на трамваях и такси.

Я прибыл на вокзал Хайдар-паша в восемь часов утра, проведя ночь в поезде и успев по дороге развлечься очередной любовной интрижкой - тогда это было для меня обычным делом. Перебравшись на паром, я нашел там уютный уголок и развалился на сиденье. Я был вполне доволен жизнью, и это наверняка было написано на моем лице. Лениво размышляя о том о сем, любуясь пейзажем и наслаждаясь прекрасным деньком, я вдруг заметил , что место напротив меня заняла какая-о женщина. От нечего делать я стал наблюдать за ней. Она держалась с большим достоинством и была одета консервативно, но элегантно; на вид я дал бы ей лет сорок с лишним. У нее были черные волосы, светлая кожа и выразительные темные глаза. Нельзя было не восхититься этой образцовой представительницей прекрасного пола. Когда я впервые обратил на нее внимание, она сидела с раскрытой сумочкой и что-то пристально разглядывала, словно проверяя свою косметику. В те дни дамские сумочки часто имели зеркальце на внутренней стороне клапана, и я сообразил, что она смотрится в такое зеркальце.

Время от времени я украдкой кидал на нее взгляд; не то чтобы я питал какие-то хищные намерения, но она, похоже, слишком часто посматривала на меня и слишком долго держала сумочку открытой. Я заметил, что, поглядевшись в зеркальце, она украдкой переводит взор на меня, и мне стало совершенно ясно, что я ее чем-то заинтересовал. Я задумался, чем может быть вызван такой интерес, а поскольку при своем тогдашнем образе жизни я был очень невысокого мнения о женщинах, у меня возникла мысль, что я интересую ее как потенциальный любовник. Подобное бывало со мной настолько часто, что отнюдь не могло меня удивить.

Я считал то, что случилось со мной по инициативе тетушки Эмины, скорее невезением, чем наоборот, так как по натуре мне не слишком подходил тот образ жизни, который стал вести благодаря ей. Во мне есть романтическая жилка, и я предпочел бы, чтобы моя сексуальная активность пробудилась раньше: тогда я мог бы привыкать к отношениям полов постепенно и у меня было бы время обдумать, что к чему. Я с удовольствием поухаживал бы за девочками в нежном возрасте, пережил бы романтическую влюбленность в дочку какого-нибудь соседа и писал бы трогательные, наивные любовные послания, какие пишут подростки. Это больше отвечало бы моему характеру. Я считал, что мое «изнасилование» пошло мне во вред и придало всей моей дальнейшей жизни нежелательное направление. И лишь гораздо, гораздо позже я понял , что эти три сумбурных года, за которые я познал столько женщин, не прошли напрасно. Само провидение повлияло на мою судьбу, одарив меня этим опытом, чтобы потом мое духовное развитие смогло приобрести новое измерение. 
Внезапно я заметил, что изучающая меня дама делает пометки в записной книжечке, которую она достала из своей сумочки, и что выражение ее лица, когда она на меня смотрит, очень серьезно. Теперь мне стало ясно, что ее не заботит собственная внешность, поскольку она ни разу не дотронулась карандашиком до губ и не попудрила носа. Так как сумочка у нее бы ла довольно большая , я не мог видеть точно, чем она занимается под прикрытием клапана. Несмотря на все свое тогдашнее легкомыслие, я не мог не почувствовать к ней невольного уважения. Но вскоре я задумался о чем-то другом, и эти мысли прогнали любопытство, вызванное странным поведением незнако мой дамы.

Я собирался ехать во Францию, чтобы продолжать там свое обучение, и перед отъездом мне надо было уладить множество разных дел. Шел 1938 год, и все кругом толковали о политических конфликтах в Европе и о надвигающейся войне. Хотя после Первой мировой между Германией и ее противниками были заключены мирные договоры, Гитлер нарушал их один за другим. В воздухе чувствовалась напряженность, а среди немецкой молодежи, ставшей вдруг на удивление злопамятной, зрела решимость отомстить за поражение. Я знал, что еду в Европу отнюдь не в самый розовый период человеческой истории. Погрузившись в размышления о том, что мне предстояло, я на время забыл о загадочной незнакомке, и вдруг оказалось, что мы уже прибыли в Кёпрю. Я перекинул через руку свой плащ , взял портфель и приготовился выйти на пристань.

Надо сказать, что в ту пору друзья считали меня настоящим щеголем, и поскольку многие из моих подруг были светскими женщинами, посещавшими различные престижные клубы в самом Стамбуле и его окрестностях, я всегда следил за своим костюмом. Это вошло у меня в привычку. Таким образом, дама, которая сидела напротив меня на пароме, видела перед собой очень тщательно и со вкусом одетого юношу, уверенного в себе и чрезвычайно самодовольного.

Первым делом я хотел зайти в лицей и забрать из своей комнаты кое-какие вещи. Кроме того, мне надо было заглянуть к директору, чтобы узнать, не осталось ли у него документов, которые я должен был взять с собой или подписать, а потом я думал попрощаться со старыми друзьями и, возможно, задержаться в Стамбуле на несколько дней, чтобы навести в делах окончательный порядок. Я знал, что наш стамбульский дом сейчас пустует. Мать была в Чорлу, прочие родственники тоже разъехались кто куда. За домом постоянно присматривала одна пожилая супружеская чета, и он всегда был готов к приему гостей. В Стамбул часто приезжали кавказцы из иммигрантских селений - как правило, они закупали продукты к грядущей свадьбе или какому-нибудь другому торжественному событию. Все они рассчитывали на то, что смогут переночевать в нашем доме, и поэтому заранее никогда нельзя было угадать, кого там встретишь и кто нагрянет завтра. Я мог сразу поехать домой, где обо мне позаботились бы люди, присматривающие за хозяйством, и слуга, но мог остановиться и в лицее, так как старшеклассники жили в отдельных комнатах и уже не ночевали в общей спальне. Эти комнаты были очень уютными, и вдобавок в нашем распоряжении всегда была прислуга.

Я сошел на пристань, еще не решив, куда мне направиться. Я знал, что занятия в лицее кончились, хотя кое-кто еще сдает экзамены и многие ученики не успели разъехаться на летние каникулы. Шагая по улице и высматривая такси или трамвай, которые подвезли бы меня к лицею, я вдруг услыхал за своей спиной голос:

- Будьте добры, подождите минутку! Я обернулся и увидел, что меня догоняет моя недавняя спутница.

- Простите, что беспокою вас, - сказала она очень серьезно и вежливо, - но вы, случайно, не сын Мехмет-бея Ягана?

Я сказал, что сын, и тогда она заговорила со мной по-черкесски, но на таком диалекте, на котором я не мог вести беседу. Она говорила на языке убыхов. Моего знания убыхского языка хватило лишь на то, чтобы спросить ее, знает ли она абхазский, и она ответила: «К сожалению, нет», так что мы перешли обратно на турецкий. Услышав, что она моя соотечественница, я сразу же стал вести себя так, как подобает благородному кавказцу в обществе дамы, а это совсем особый стиль.

Она выглядела слегка озабоченной и сказала :

- Не знаю, правильно ли я поступаю, - во всяком случае, я определенно иду против воли некоторых людей, имеющих если и не прямое, то более близкое отношение к тому, что я хотела бы с вами обсудить. Однако на пароме, заметив вас, я подумала, что вы наверняка Мурат, и проверила, похожи ли вы на фотографию Мурата Ягана, которая лежит у меня в сумочке. Потом я подумала: а почему бы не рассказать ему всю историю? Почему я должна молчать? И вот теперь я решилась заговорить с вами и собираюсь просить у вас не только прощения и снисхождения, но и помощи в одном деле, хотя то, о чем я расскажу, и не имеет ко мне прямого касательства. Это дело другой семьи, дело абсолютно частного характера, но я очень, очень близка к членам этой семьи и к тому же прихожусь женой одному из их дальних родственников. Вот почему я принимаю такое участие в их делах и вот почему я взяла на себя смелость заговорить с вами. Я хотела бы узнать ваше мнение: если вы не одобряете моего поступка, то нам лучше будет обо всем забыть и никому не рассказывать о нашей встрече. Но сначала я должна объяснить вам, о чем идет речь, чтобы вы могли принять решение.

- Возможно, - продолжала она, - все остальные, кого это касается, уже пришли к тому же выводу, что и я, и одобрили бы мои действия, если бы я могла с ними связаться . Но сейчас я не могу этого сделать. Мы знаем все о вас и о вашей жизни. Знаем , что вы получили стипендию и только что вернулись из Анкары, где улаживали необходимые формальности перед отъездом во Францию. Мы знаем о вас каждую мелочь и знаем, какую жизнь вы ведете. Нам известно, как вы заняты и как далеки от вещей, о которых я собираюсь говорить, однако мы знаем и то, из какой вы семьи, знаем ваших родителей. Мы понимаем, что у вас в жизни сейчас переходный период, но, несмотря на ваш возраст, считаем вас личностью, способной серьезно повлиять на судьбу нашего народа. Потому-то я и хочу поговорить с вами, но не здесь, - добавила она. - Вы не откажетесь прийти ко мне в пять часов и поужинать со мной?

Без малейшего промедления я дал согласие.

- Большое спасибо, - сказал я .- Приду обязательно.

- Вы соглашаетесь без всяких вопросов? - удивилась она.

- А чего вы ждали ? - ответил я. - Вы женщина, к тому же кавказка. Я и не должен вас расспрашивать.

На этом мы расстались и пошли каждый своей дорогой. Я решил отправиться в лицей. Войдя к себе в комнату, я прилег на кровать - не потому, что устал, а лишь затем, чтобы собраться с мыслями. Несмотря на бессонную ночь в поезде, я не чувствовал никакой усталости - приятное дорожное развлечение лишь придало мне сил. Слова незнакомой дамы чрезвычайно заинтриговали меня. Мое любопытство было возбуждено, и я с огромным нетерпением ждал вечера. Нетрудно представить себе, в каком состоянии духа я находился. Все было окутано тайной, и я мог сделать только одно предположение: что это как-то связано с моей семьей и является отзвуком какой-то давней истории, происшедшей с моими старшими родственниками, может быть, даже с отцом. По-видимому, из-за старых событий у этих людей возникли сложности; а поскольку им было известно, что я скоро покину Турцию, они обратились ко мне, опасаясь, как бы я не уехал до того, как их проблемы будут разрешены. Возможно, они собирались предъявить мне какие-то претензии или попросить помощи, которую я как наследник отца должен был им оказать. Но в одном я был уверен твердо: во всем этом нет ничего незаконного. Понял я и то, что мое первое подозрение было необоснованным и интерес, проявленный ко мне незнакомкой, не имеет ничего общего с амурными делами.

Я немного вздремнул и решил пропустить обед, чтобы отдать должное тому ужину, каким обычно потчуют гостей кавказские женщины, и не оскорбить свою хозяйку отсутствием аппетита. Несмотря на то, что наша беседа обещала быть чисто деловой, я очень тщательно побрился, и уделил особое внимание своей одежде. Я позаботился о том, чтобы мои сорочка и галстук как можно лучше гармонировали с костюмом, и прежде чем выйти из дому, как следует изучил свое отражение в зеркале. Дом, где меня ждали, находился недалеко от лицея, по эту же сторону пролива, и дверь мне открыла прислуга - пожилая кавказка, одетая в национальном стиле. Она выглядела так, как обычно выглядят люди, состоящие в услужении у богатых семей. Эта женщина поприветствовала меня в соответствии с нашими традициями, то есть как человека весьма знатного происхождения, а потом пригласила в гостиную.

Хозяйка не заставила себя долго ждать: она вошла следом за мной и приветливо поздоровалась. Ее красота и умение держаться снова заставили меня подумать о том, какая это незаурядная личность. Но на ее лице была написана печаль, которой я не заметил утром. Когда все церемонии были завершены, она сказала мне:

- Я связалась с семьей, о которой вам говорила, и выяснила, что у них нет возражений. Они одобрили мое решение, так что теперь все в курсе дела. - Она пригласила меня сесть, а затем продолжала:

- Вы помните Омар-бея, ветеринара, - того, что служил в армии?

- Да, помню, - ответил я. - У него был большой дом, целая усадьба, на берегу Босфора, в Бебеке. Когда я учился в школе, я иногда гостил у него по выходным, если в нашем стамбульском доме никого не было. Он был добрым другом моего отца, да и вообще это человек известный. Я прекрасно его помню. Он часто приглашал меня к себе.

Ресмийе-ханым, моя хозяйка, согласно кивнула.

Когда вы в последний раз приезжали к нему в гости, вам было четырнадцать, - сказала она. - В то лето Омар-бей умер, и его семья переселилась обратно в родной город.

- Да-да, верно, - сказал я. - Мне было четырнадцать.

- Помните ли вы, что иногда у него в доме бывали другие дети из кавказских семей, которые учились в стамбульских школах и тоже приезжали туда на выходные?

- Да, - сказал я, - там были дети из других пансионов.

- А помните ли вы, - продолжала моя хозяйка, - одну девочку, дочь сестры Омар-бея? Ее звали Зухаль, и она была примерно вашей ровесницей.

- Как она поживает? - спросил я. - Мы с ней очень дружили.

Ресмийе-ханым вздохнула и ответила:

- Именно о ней я и хотела с вами поговорить. - Когда она это сказала, меня вдруг охватила странная грусть. Я понял, что с этой девочкой что-то случилось - возможно, она даже умерла, но все еще не понимал, какое отношение это имеет ко мне.

- Продолжайте, сказал я. Я вас внимательно слушаю.

- Мне трудно подобрать нужные слова, сказала моя собеседница. Несколько месяцев назад мы узнали, что Зухаль тоже находится в этом городе. Когда вы с ней встречались, она училась в лицее Чамлыджа, но после смерти ее дяди вся семья вернулась в Бандырму, и Зухаль продолжала свое обучение там. Тогда никто из нас не знал, что она питает к вам романтические чувства. Она никому об этом не рассказывала. Однако недавно она заболела и стала чахнуть день ото дня, пока все не заметили, что хворь ее уже не отпускает. Ей поставили диагноз - туберкулез, а теперь мы узнали, что она при смерти. Ее семья сняла дом неподалеку отсюда, и сейчас с девушкой живет ее мать и прислуга, которая помогает по хозяйству. Отец умер несколько лет назад. - Она сделала паузу, а затем продолжала: - Мы подумали, что если бы вы ее навестили, это пошло бы ей на пользу.

Я был потрясен и глубоко опечален ее рассказом.

- Почему она не дала мне знать о том, что с ней случилось? - спросил я у Ресмийе-ханым. Она посмотрела на меня испытующе.

- Эта девушка воспитана в кавказских традициях, и вы казались ей совершенно неприступным. Мы знали во всех подробностях, какую жизнь вы ведете. Нам было известно, что вы стали прекрасным наездником и добились больших успехов в спорте, и мы были убеждены, что вы достаточно черствый и испорченный молодой человек. Пусть так - но ради милосердия мы просим вас повидаться с ней и сыграть роль, потерпеть несколько дней, чтобы она могла отправиться в иной мир с облегченным сердцем. Если вы готовы на это, я позвоню, и мы нанесём ей визит. Зухаль я пока ни о чем не говорила.

Я посмотрел на эту женщину, которая просила меня о таком необычном одолжении, и спокойно ответил ей:

- Я не виню вас за то, что вы так ко мне относитесь. Вы сказали, что знаете, какую легкомысленную жизнь я веду, и с вашей стороны было совершенно естественно считать, что я проявлю бессердечие и отвечу вам отказом. Разве можно было вообразить что-нибудь другое? Утром вы сказали, что, по вашему мнению, в моей жизни сейчас переходный период, но вы решили обратиться ко мне, потому что знаете, из какой я семьи. Я не знаю, годится ли для меня тот образ жизни, который я веду, или нет. Но, во всяком случае, я не сам так распорядился своей судьбой, и вам не стоило пускаться в такие долгие объяснения, чтобы попросить моей помощи. Если ее семья передумает и не захочет, чтобы я приходил к ней, я все равно приду. Если даже вы все решите, что мне лучше не показываться ей на глаза, я не стану вас слушать. Вы здесь уже ни при чем. Теперь это касается только ее и меня, и я обязательно пойду к ней. Ресмийе - ханым поднялась с места.

- Прекрасно, - сказала она. - Тогда я позвоню ее матери и сообщу ей, что вы узнали, что Зухаль находится здесь, в Стамбуле, и тяжело больна. Я скажу, что вы хотите ее навестить. Самой девушке ни к чему знать, что мы с вами встретились на пароме и что все это было подстроено.

Я тоже встал.

- Если вы думаете, что я пойду к ней только благодаря вам, то вы глубоко ошибаетесь, - сказал я. - Правда в том, что я лишь теперь узнал о ее болезни. Все ваши расчеты и планы больше не имеют отношения к делу. Я не собираюсь навещать Зухаль по вашей просьбе и играть какую-то роль - нет, я собираюсь навестить свою больную подругу детства и после этой встречи сам буду решать, как вести себя дальше.

Моя хозяйка слегка улыбнулась.

- Что ж, - сказала она, - по-моему, вам нетрудно будет наладить с этой девушкой правильные отношения. Как только вы войдете к ней в комнату, вам все станет ясно. Вам не придется думать, как завязать разговор, и говорить обиняками. Вы сможете быть откровенным, а это самое подходящее в данной ситуации. - Она заметила вопрос в моих глазах и пояснила:

- На стенах ее комнаты висят все ваши фотографии, которые ей удалось собрать: она вырезала их из газет и журналов, искала, где только могла. Не думаю, что она снимет их, когда узнает, что вы собираетесь к ней прийти. Вы сразу поймете, как она к вам относится.

Эти ее слова разбудили в моей душе противоречивые чувства. Слишком уж неожиданно было то, что она мне рассказала.

- Она знает, что ей недолго осталось жить? - спросил я. - Разве это можно определить наверняка? Ведь врачи тоже иногда ошибаются.

Ресмийе - ханым грустно пожала плечами.

- Мне сложно об этом судить, - ответила она. - Те , кто ее лечит, говорят, что ей осталась неделя, а то и вовсе четыре - пять дней. В это трудно поверить, потому что иногда она кажется на удивление здоровой. По утрам она садится в постели, расчесывает волосы и вплетает в них красную ленту. На щеках у нее появляется румянец, а губы ярко алеют, но ближе к вечеру она начинает жаловаться на усталость, и вокруг ее глаз собираются тени. Заранее никогда нельзя угадать, как она будет себя чувствовать, но по ее виду ни за что не скажешь, что ее дни сочтены. Однако так говорят врачи.

Нам объявили, что ужин подан, и мы сели за стол, но я ел, не замечая вкуса блюд, так как мысли мои были далеко. За ужином к нам присоединился муж Ресмийе-ханым, который вернулся с работы примерно через полчаса после моего прихода. Он тоже был кавказцем - я знал его семью, хотя самого его никогда раньше не видел. Занимался он в основном организацией сбыта фруктов, которые выращивали стамбульские садоводы. Это был приятный, очень представительный и уверенный в себе человек. За столом моя хозяйка не обронила ни слова. Она просто сидела и ела молча. После ужина мы с ней вместе пошли в дом, где семья Зухаль снимала квартиру. Перед этим Ресмийе-ханым позвонила туда, чтобы предупредить о нашем приходе.

Когда мы добрались до места, дверь нам открыла сама мать девушки; за ее спиной стояла служанка. Я поздоровался и, как заведено у кавказцев, поцеловал пожилой женщине руку, а она обняла меня в ответ. И ее одежда, и манера поведения были типично кавказскими. Ее лицо оставалось бесстрастным. Однако, когда мы обнимались, я заметил, что она немного дрожит. Меня провели в гостиную и угостили кофе, которое я с благодарностью принял, но сразу после того, как мы выпили по чашке, женщины обменялись кивками и пригласили меня пройти к Зухаль. Я удивился, так как Ресмийе-ханым говорила мне, что к вечеру девушка обычно устает и не слишком хорошо себя чувствует.

Зухаль сидела в постели. Она была тщательно причесана и выглядела почти здоровой. Мне она показалась еще красивее, чем в ту пору, когда мы встречались в доме ее дяди. Не обладая эффектной внешностью, она всегда отличалась какой-то особенной, внутренней красотой. Чем больше вы на нее смотрели, тем сильнее действовало на вас ее обаяние. Я вспомнил, что тогда, в четырнадцать лет, Зухаль двигалась с грацией молодой косули, а когда мы устраивали танцы, она играла нам на аккордеоне. 
- Гечмищ олсун, - сказал я ей (так в Турции принято здороваться с больными людьми).- Я лишь сегодня узнал, что вы захворали, и прошу прощения за то, что явился так поздно, но мне захотелось прийти сразу же, как только я услышал о вашей болезни. Надеюсь, я не очень вам помешал.

Она улыбнулась мне.

- Нет-нет, я прекрасно себя чувствую, - сказала она. - Очень рада вас видеть.

Я осмотрелся вокруг и увидел фотографии на стенах. Все это были мои портреты. Один снимок сделали, когда мне было три с половиной года: я сидел на ковре голенький, - а некоторых других фотографий не нашлось бы даже в моей домашней коллекции. На многих из них я был верхом на лошади - перепрыгивал через барьеры во время спортивных состязаний и тому подобное. Последняя фотография была сделана всего три недели назад, перед тем, как я окончил Галатасарайский лицей. Это была карточка из фотостудии «Фото Сабах», услугами которой пользовались все лицеисты, и каждый желающий мог приобрести там портрет любого выпускника. Я тихо опустился на стул, а пришедшие со мной женщины покинули комнату.

Когда мы остались одни, она потупила взгляд, не говоря ни слова. Я подвинул свой стул ближе к ее кровати и сказал:

- Судя по всем этим фотографиям, вас мало волнует, что происходит у меня в душе. Почему вы не подумали, что у меня есть право знать о чувствах, которые вы ко мне питаете, и не дали мне возможности самому принять решение?

- Вы были слишком заняты, - тихо сказала она. - Я слышала о том, как вы относитесь к некоторым вещам, от девушек, встречавшихся с вами на вечеринках, и решила, что мне не стоит вмешиваться в вашу жизнь.

Я наклонился к ней.

- Если бы я обо всем узнал, моя жизнь могла бы полностью измениться, - сказал я. - Как давно ты ко мне неравнодушна? Может быть, я живу по-нынешнему только из-за твоего молчания. Разве это так уж невероятно? - На меня вдруг нахлынули такие чувства, каких я никогда не испытывал по отношению к женщине. Я еще ни с кем так не говорил. Мне очень трудно описать, что я тогда почувствовал, и я могу попытаться это сделать лишь с помощью сравнения: мне вдруг стало ясно, что раньше я был одной половинкой яблока, а теперь нашел другую половинку, и вместе мы составляем единое целое. Это было очень странное ощущение, полное символического смысла.

Она подняла глаза и посмотрела на меня.

- Я сама не понимала чувств, которые ты во мне вызвал, - сказала она, - и я не смогла бы ничего сделать, не поговорив с тобой. В течение двух или трех лет я не понимала, что мои чувства имеют отношение к тому, что происходит между мужчинами и женщинами. Я не могла подобрать для этого название. Мне никогда не казалось, что я влюблена в тебя, и я не сознавала, что мои переживания как-то связаны с тем, что ты мужчина, а я женщина.

Я просто думала, что наша детская дружба оставила в моей душе необычайно глубокий отпечаток. Я помню, как однажды, давным-давно, мы играли в саду - нас было пятеро или шестеро. Стояла середина ноября, и на самой верхушке яблони еще висели два-три яблока. Тогда, как и во всех других подобных случаях, я надеялась, что ты окажешься единственным из мальчиков, кто сможет забраться на дерево и сорвать эти яблоки. У тебя, как и у меня, всегда был непокорный нрав, и когда ты отказался стать вождем племени, я была восхищена твоей решимостью. 
Мне всегда нравилась твоя скромность и то, что тебя ни капли не интересовало, как ты выглядишь со стороны. Я никогда не чувствовала желания обнять тебя или быть ближе к тебе физически, но потом, когда я уехала из Стамбула обратно в Бандырму, мне все время казалось, что ты рядом со мной. Что бы я ни делала, чем бы ни занималась, меня не покидало ощущение, что ты следишь за моими действиями и одобряешь их. Ты всегда был около меня.

После окончания школы я решила не продолжать обучения в колледже и вместо этого поступила на курсы художественных ремесел, а когда закончила их, поехала в деревню и открыла там классы для девочек из бедных кавказских семей. Именно тогда я узнала о том, что ты пытаешься организовать кавказский клуб. Рассказывали, как ты ездил к разным влиятельным людям и уговаривал их помочь тебе. После этого я почувствовала, что стала еще ближе к тебе, потому что я тоже по мере своих слабых сил старалась помочь нашему народу, и ты наверняка одобрил бы мои усилия.

По вечерам, когда моя бабушка отправлялась к кому-нибудь в гости, я пила чай у себя в комнате и мне казалось, что ты сидишь на другом конце дивана. Так прошел год после того, как я окончила школу, и вдруг один наш знакомый, очень славный и достойный юноша, предложил мне руку и сердце. Раньше мне никогда не приходило в голову, что я тоже когда-нибудь выйду замуж, и это предложение потрясло меня так сильно, что я словно очнулась от долгого сна. Да, сказала я себе, я действительно женщина, и все вокруг видят во мне женщину, так что для них вполне естественно думать, что ко мне можно посвататься. Но я обнаружила, что самая мысль о замужестве кажется мне дикой. Тогда я попыталась разобраться, как же все-таки я отношусь к тебе в глубине души; я задала себе этот вопрос, и мне сразу стало ясно, что я люблю тебя как женщина, а не только как друг. Точно вспышка озарила страницы моей собственной книги, и я поняла, что всегда таилось в моем сердце. Во время всего этого монолога девушка не сводила с меня глаз, и они чудесно сияли на ее зарумянившемся лице. Я взял ее за руку.

- Ну вот, - сказал я, - теперь ты знаешь, что почти наверняка окажешься моей спасительницей. До сих пор моя личная жизнь складывалась совсем не так, как мне хотелось бы. С этого дня мы все будем делать вместе.

- Если будет на то Божья воля, - откликнулась она.

- Конечно, - сказал я. Впервые в жизни мне стало стыдно, что я не верю в Бога. В ее словах я почувствовал какую-то надежду и понял, что, даже несмотря на прогнозы врачей, она все еще верит в лучшее. Я сменил тему и начал расспрашивать Зухаль о том, как живут кавказские иммигранты в ее краях, и о наших общих знакомых, с которыми мы встречались когда-то в доме Омар-бея. Она спросила меня, когда я собираюсь ехать во Францию.

- Пока неизвестно, - сказал я, - потому что я не знаю, смогу ли взять тебя с собой, а если не смогу, то зачем мне ехать? - Честно говоря, я хотел отправиться во Францию только ради того, чтобы пожить в этой стране, а не ради того, чтобы выучиться на инженера-химика. Из наук меня гораздо больше привлекала медицина. - Может быть, лучше мне остаться здесь, -добавил я, - но мы поглядим, как все получится. 

Я говорил так, словно моя жизнь принадлежала нам обоим, и видит Бог, что я совсем не кривил при этом душой. Мне вовсе не нужно было притворяться, как советовала Ресмийе-ханым. Мое преображение шло полным ходом, и мы провели вместе долгие часы. Время от времени нам приносили чай, а мы болтали и смеялись, точно не разлучались с самого детства. Часов в одиннадцать вечера я собрался уходить и спросил у Зухаль, когда удобнее всего навещать ее.

- Когда угодно, - ответила она.- Иногда мне бывает нехорошо, но я не против того, чтобы ты видел меня даже в такие минуты.

- Завтра я приду после обеда, - сказал я.

- А что ты будешь делать утром? - поинтересовалась она, и я объяснил ей, что мне надо получить в школе кое-какие бумаги и отдать туда документы, оформленные в Анкаре. Однако на следующий день я не пошел в лицей, а сразу же направился к ее доктору. Как только я перешагнул порог его кабинета, он узнал меня и очень обрадовался моему появлению.

- К сожалению, мы ничего не можем поделать, - сказал он в ответ на мой вопрос. - Болезнь зашла чересчур далеко. У девушки практически не осталось легких. Боюсь, что ее не спасет даже чудо.

Я спросил, не кажется ли ему, что Зухаль лучше отправить в Швейцарию, в санаторий для туберкулезников. Он посмотрел на меня и вздохнул.

- Полгода назад, - ответил он, - если бы удалось пробудить в ней желание жить, она могла бы поправиться где угодно. Но теперь ей не помогут даже швейцарские врачи. У нее отсутствуют органы дыхания, а пересаживать легкие еще никто не научился.

И все-таки я надеялся. Видит Бог, надеялся! Но в то время я просто не знал человека, к которому можно было бы обратиться за помощью. Несмотря на все свое тогдашнее невежество и высокомерие, несмотря на всю свою глупость и ограниченность, я интуитивно чувствовал, что на свете есть люди, способные помочь Зухаль, - но я не имел понятия о том, где их искать. Я был абсолютно уверен, что болезнь Зухаль можно победить и что ее исцеление не будет противно Божьей воле, но не знал, с чего начать. И мне оставалось только навещать ее, стараться, чтобы она поменьше грустила, и ждать, что будет дальше.

Я проводил с нею целые дни, а потом в ее комнату поставили еще один диван, и я стал ночевать там. Я ухаживал за ней, подавал ей еду и говорил, говорил день и ночь.

Однажды Зухаль протянула мне французскую газету со статьей, в которой рассказывалось о несчастном случае, происшедшем со мной в Риме в прошлом январе. Она попросила меня перевести эту статью на турецкий. Журналист сильно все преувеличил, но она была так счастлива и так горда мной! С детской наивностью, присущей всем непокорным от природы молодым людям, она радовалась, что я отказался выдавать себя за турка. Ее восторг и гордость были необычайно велики, и в течение какого-то времени я да­же простодушно надеялся , что это вернет ее к жизни .

В наших беседах мы обсуждали самые разные вещи, и Зухаль рассказала мне о своей коллекции старинных абхазских баллад, в которых воспевались невероятные подвиги древних горных вождей, благородных воинов и законодателей, а потом спросила, разве могло бы все это быть на самом деле, если бы Бог не вложил в наших предков свою мудрость и силу. Слушая девушку, я понял , что ее представление о Боге отличается от моего. Я определенно не видел в деяниях этих легендарных героев ничего божественного.

В моих глазах все это не имело никакого отношения к Высшему существу.

Однажды она заговорила со мной о половом удовлетворении; то, что я от нее услышал, было мне прежде совершенно неизвестно. Она прочла мне строки из старинных поэм, в которых шла речь о плотской любви, и рассказала, что при тесном объятии грудь каждого из влюбленных может, фигурально выражаясь, «слышать», что творится в груди другого. Она объяснила мне, что это возможно благодаря каким-то осмотическим явлениям. В одной балладе из ее коллекции говорилось о старом горце, который вез домой умирающего друга, раненного на поле боя. Они оба сидели верхом на одной лошади, и старик поддерживал жизнь в своем друге тем, что дышал за него. Я был поражен. «Разве может человек дышать за кого-то другого? » - спросил я у Зухаль.

«А разве ты не знал, что это возможно? - сказала она, удивившись в свою очередь. - В таком случае, тебе непременно следует изучить наше наследие, усвоить ту историческую мудрость, которая передается в нашем народе из поколения в поколение. - Она посмотрела на меня в упор. - И тут совершенно неваж но , хочешь ты становиться вождем племени или не хочешь. Но мудрость - ах, эта мудрость! - от нее ты не должен отказываться. Абхазцы - счастливые люди. Это единственный народ на земле, представители которого могут открыто называть себя аристократами и благородными людьми, не боясь, что их сочтут хвастунами. Ведь когда мы называем себя аристократами , мы на самом деле проявляем смирение, потому что наши слова означают, что мы клянемся служить своим соотечественникам. Кавказские аристократы - это слуги своего народа, связанные вечным обетом».

Зухаль была первой, кто рассказал мне о том, что человек может дышать за другого, и от нее же я впервые услышал о нашей врожденной способности быстро схватывать все новое. Она сказала, что эта способность была выработана нашими предками, и мы унаследовали ее от них. Она ничего не знала о законах Менделя, но объяснила мне, что благодаря работе, проделанной моими предками - аристократами, у меня теперь не вызывает сомнений необходимость учиться дальше и предпринимать определенные духовные усилия. Иначе говоря, в нас нашла свое отражение длинная череда предшествующих жизней. Она очень много говорила об этом, и вскоре меня увлекли ее рассказы и то, как она их преподносила. В них не было прямых ссылок на Бога, но во всем, что говорила Зухаль, явно присутствовал некий религиозный дух. Ее взгляды были взглядами глубоко верующего человека, и в искренности ее веры не могло быть никаких сомнений.

А со мной, пока я слушал ее речи, произошло следующее: Бог спустился с небес и я очутился лицом к лицу с Богом внутри человека, и даже если бы я исключил из рассказов Зухаль всякое упоминание о Боге, они бы подействовали на меня точно так же. Во время наших бесед я стал гораздо лучше понимать, как важно бывает мужчине и женщине найти друг друга и образовать единое целое, вступив в сексуальные и вместе с тем духовные отношения. Именно так она это формулировала, а еще использовала одно сравнение, полное глубокого смысла .

«В нашей половой жизни, - говорила она, - мы уподобляемся владельцу сада, который срывает неспелые фрукты. Он поступает так потому, что ни разу не дождался момента, когда плод окончательно созреет, и это единственная причина такого поведения . Если бы он забыл сорвать какой-нибудь плод, а потом отведал его уже созревшим, он никогда больше не стал бы рвать неспелые фрукты».

Зухаль утверждала, что если люди этого не поймут, человечество не сможет развиваться дальше в духовном отношении. «Знаешь, чем грозит такое непонимание? - спрашивала она у меня с большой настойчивостью.- Это будет означать конец аристократии». Ее очень волновала судьба аристократии. Она считала, что именно аристократы держат в своих руках путеводный факел.

Я все больше и больше привязывался к Зухаль, и благодаря ей моя жизнь стала намного богаче. Уходя от нее, я никогда не испытывал желания заглянуть в бар или найти себе женщину и развлечься с нею. Через некоторое время мои друзья заметили это и начали надо мной подшучивать. Они гадали, где это я пропадаю, и стоило мне встретиться с кем-нибудь из них на улице или в кафе, как он подходил и спрашивал меня, занят ли я нынче вечером, - это был обычный вопрос, поскольку все давно привыкли к тому, что я легок на подъем. Мои приятели не сомневались, что я присоединюсь к ним, если у меня нет других планов. Мой отказ повергал их в изумление.

«Что это значит? Что стряслось?» - удивлялись они, а некоторые даже дошли до того, что стали выспрашивать у меня, не лечусь ли я от какой-нибудь венерической болезни. Но мало-помалу Зухаль уводила меня от этой низшей сферы и приобщала к таинствам высшей сферы, и я стал узнавать о женщинах то, чего раньше не ведал, хотя это и не отрицало моих прежних знаний о них. Все , что я знал о женщинах прежде, отнюдь не умалялось моими новыми открытиями - наоборот, мои знания как бы осеняло светом высшей сферы, и они становились более серьезными и важными, преисполненными более глубокого смысла. Мое отношение к женщинам в корне изменилось.

Однажды вечером, когда я сидел у Зухаль, она спросила меня, не хочу ли я испытать, что чувствуют люди, когда дышат вместе, прижимаясь грудью к груди. Я с готовностью согласился и лег к ней в постель, но она не успела показать мне, как надо дышать друг у друга в объятиях: ей было так тепло и уютно, что ее вскоре сморил сон. Мы провели вместе чудесную ночь .

Минула неделя с тех пор, как я впервые пришел к Зухаль, и хотя врачи не отмечали у нее никаких улучшений, они были поражены тем, что она еще жива. Протекла вторая неделя, и Зухаль сказала мне:

- Я чувствую, что мой час близок. Больше мне нечего делать в этом мире. - Посмотрев на мое лицо, она добавила:

- Не расстраивайся. Живи дальше так, как тебе хочется, - ты все равно уже не будешь прежним . Ты станешь другим. Конечно, у тебя еще не раз возникнет желание снова взяться за старое. В твоей жизни будут временные провалы, но окончательное падение тебе не грозит. А потом, когда пробьет и твой час, я тебя встречу. - Она улыбнулась. - Но у меня есть одна маленькая мечта, и я хочу, чтобы она сбылась до моего ухода. Я открою ее тебе, и надеюсь, что ты не разочаруешься ни теперь, ни потом. Я верю, что ты не сочтешь это ребячеством и отнесешься к моей мечте с уважением. Сейчас я тебе кое-что покажу. - И она вынула из тумбочки, стоявшей рядом с ее кроватью, какой-то платок.

- Когда я отклонила предложение человека, который ко мне сватался, - объяснила она, - и поняла, какие чувства питаю к тебе, я сделала на платке эту вышивку . Мои инициалы «З . Б .», но здесь, видишь, стоят буквы «З . Я .» Мне всегда казалось, что мое имя прекрасно сочетается с фамилией «Яган». - Она засмеялась, и я сообразил, к чему она клонит.

- Почему бы и нет ? - спросил я.

- У нас мало времени, - ответила она .

- Но регистрироваться вовсе не обязательно, - ска зал я ей. - Наши предки много веков обходились без этого. Я просто приглашу имама из здешней мечети, и он совершит церемонию бракосочетания. - Она сидела тихо, задумавшись, и я добавил: - Имей в виду , я ни за что не упущу шанса жениться на тебе сейчас, потому что после выздоровления ты можешь раздумать. - Она весело рассмеялась; это был последний смех, который я от нее слышал.

И я пригласил имама. Я объяснил все ее матери, и мать дала свое согласие, так что в ту ночь мы спали вместе. Как раз перед этим доктор предупредил меня, что Зухаль вряд ли доживет до утра, но мы занимались любовью, и она вела себя как совершенно здоровая женщина. Наша любовь была щедрой и изобильной, и мы провели вместе удивительные часы. Сначала меня мучили опасения и я думал, что нужно поговорить с врачом, но все случилось так неожиданно.

Утром я позвонил доктору, сообщил ему обо всем и сказал:

- Она прекрасно себя чувствует - вы говорили, что она не переживет этой ночи, а она выглядит совсем здоровой . Как это понять?

Доктор объяснил мне, что это странное физиологическое явление, которое нередко наблюдается у больных туберкулезом, и Зухаль может прожить еще целый день. И она прожила этот день, а потом следующий, но когда настал новый день, мне пришлось ненадолго ее покинуть: я должен был оформить кое-какие документы, и это нельзя было больше откладывать. Я прибежал в лицей к самому его открытию, в половине девятого, но заместитель директора уже ждал меня в своем кабинете. «Вам только что звони ли, - сказал он, - Вас просят немедленно вернуться домой». Не ответив ему ни слова, я повернулся и кинулся прочь, но когда я прибежал к Зухаль, ее уже не было.

Хотя я и знал, что Зухаль обречена, ее смерть стала для меня страшным ударом. Я был потрясен до глубины души и понял, что мне надо срочно уезжать во Францию: только так можно было не утратить то, чего я достиг благодаря этой девушке. Если бы я осался здесь, в своем привычном окружении, соблазн вернуться к прежней безалаберной жизни был бы слишком велик. Находясь в Стамбуле, я мог отказаться от своих старых, глубоко укоренившихся привычек только ценой неимоверных усилий, а у меня не было уверенности, что я на это способен. Мне повезло, что я имел возможность уехать и начать новую жизнь. Если бы я ею не воспользовался, то, что пробудила во мне Зухаль, могло бы опять уснуть, и ее дар оказался бы бессмысленным. Но волей-неволей я должен был начать новую жизнь, и в целом это было для меня нетрудно. Я очень рано привык чувствовать себя как дома везде, куда бы ни забрасывала меня судьба. Я носил свой дом с собой, потому что моим домом был я сам. Весь мир был мной. Жизнь была мной. Чтобы чувствовать себя как дома, мне не нужны были знакомые вещи и знакомые лица, потому что я носил свое жилище с собой, как улитка. Единственным, что меня огорчало, была разлука с друзьями, по которым я очень скучал за границей. Это моя слабость: я люблю общаться с людьми, и когда знакомство с кем-нибудь перерастает в дружбу, я очень тоскую, если не могу часто видеться с этим человеком. Меня мучает ностальгия по людям и приключениям, пережитым вместе с ними. На этот раз мне предстояло надолго покинуть круг соотечественников, и я был огорчен этим, поскольку меня связывали с ними общие дела. По моей инициативе мы основали Общество кавказских иммигрантов и взяли на себя ответственность за обучение нескольких десятков детей. Я заручился поддержкой многих кавказцев - юристов, учителей, предпринимателей, университетских профессоров и военных, - сыграв как бы роль катализатора. Теперь Общество могло функционировать и без моего участия. В нем хватало одаренных людей, которые гораздо лучше меня справлялись с административной работой, и я готов был уступить им пальму первенства. Я знал, что в любом деле мне хорошо удаются первые шаги, - я всегда был мастером по части начинаний, - но продолжение лучше предоставить другим. Я сам это понимал. Перспектива все бросить, конечно, вызывала у меня некоторое беспокойство, но не настолько сильное, чтобы я остался в Стамбуле.

Вышло так, что в ту пору многое для меня закончилось. Моя спортивная карьера оборвалась внезапно, и нашей совместной жизни с Зухаль тоже быстро пришел конец. Я понимал, что мне надо всерьез подумать о будущем, но не был уверен, что поступаю разумно, принимая стипендию от французского Института Кульмана и отправляясь учиться на инженера-химика.

Эта специальность меня вовсе не интересовала . Но мне предлагали только такую стипендию, и у меня не было другой возможности расстаться с Турцией и поехать во Францию.

Чтобы не тянуть, скажу сразу, что кое-какие неожиданные события изменили направление моей жизни.

Дервиш ордена Бекташи

Однажды - тогда я учился на первом курсе медицинского факультета - я сидел в своей комнате у окна и вдруг заметил перед домом группу людей, бегущих вниз с соседнего холма. Я открыл окно и крикнул им: «Что случилось?» Они закричали в ответ: «Пожар!» Услышав это, я тоже выбежал на улицу. Оказалось, что загорелся один из домов в холмистой части Стамбула, на западном берегу Золотого Рога, крутом и обрывистом. Дома в этом районе жмутся друг к другу, а их палисадники обнесены высокими стенами, которые виднеются над крышами домов, расположенных ближе к воде.

Один из этих домов был целиком объят пламенем, и в окне его мансарды стояла молодая женщина - ей было, наверное, лет девятнадцать или двадцать - с ребенком на руках. Положение казалось безвыходным. Женщине и ребенку грозила неминуемая гибель. Выбраться они не могли.

Все мы, столпившиеся на улице, смотрели и ждали, что произойдет. Наши взгляды были прикованы к женщине наверху. Она не могла выпрыгнуть - это было бы самоубийством. Скоро должна была наступить ужасная развязка.

Внезапно мы заметили какого-то человека: он взобрался на большую смоковницу, которая росла во дворе дома, стоявшего выше по склону, так что ее ветви нависали над горящим домом. Это был очень сильный на вид мужчина с бритой головой и черными усами, одетый в домотканую рубаху с коротким рукавом, распахнутую на груди. Мне он показался воплощением мужской красоты. 
Он возник словно из ниоткуда, с веревкой и большим топором, быстро привязал веревку к дереву и, держась за нее, соскользнул на крышу горящего дома. Одним ударом он проломил крышу; дыра получилась достаточно широкой, чтобы можно было в нее пролезть. На секунду он исчез из нашего поля зрения. Когда мы увидели его снова, он уже крепко прижимал к себе одной рукой женщину и ребенка. Другая рука у него была свободна, и с ее помощью он вскарабкал ся по веревке обратно на дерево. И даже топор не забыл прихватить с собой!

Это был настоящий подвиг, и все зааплодировали и восторженно закричали. Только что все стояли, точно окаменев в ожидании катастрофы, - и вдруг обреченные были чудесным образом спасены. В этот миг со мной случилось нечто, изменившее всю мою жизнь.

Я честно признаюсь вам, что послужило причиной душевной травмы, которую я тогда перенес. Причина была вот в чем: когда эту женщину спасли, меня вдруг охватило разочарование. Вместо того чтобы радоваться, аплодировать и кричать от восторга, как все остальные, я почувствовал себя как ребенок, у которого отняли новую, желанную игрушку. Очевидно, я хотел полюбоваться тем, как бедная женщина с младенцем погибнут в огне, а когда они чудом спаслись, воспринял это как личную обиду. Поймав себя на таком чувстве, я испытал ужасное потрясение. Меня воспитывали как благородного человека. Я был родом из аристократической семьи. Я искренне верил в свое великодушие, считал себя особенным, не похожим на прочих. Я был убежден, что другим не сравниться со мной по внутреннему благородству. Я считал обычных людей чем-то вроде червей или насекомых. Таким сделало меня традиционное аристократическое воспитание.

И вдруг я очутился лицом к лицу с самим собой и мгновенно осознал всю свою низость. Я понял, что благородный Мурат - это на самом деле жалкое, подлое существо, и был поражен своим открытием. В результате у меня произошел нервный срыв, от которого я полностью оправился только года через три, став совсем другим человеком. Теперь я вспоминаю это происшествие с благодарностью, но тогда осознание своей подлости потрясло меня до глубины души.

Охваченный этим ужасным чувством, я бросился бежать. До моего дома было около двух миль, и дорога почти постоянно шла в гору. Не помню, сколько времени занял у меня обратный путь, но я ни разу не остановился. Пробежав через ворота, я пересек наш просторный двор и ворвался в дом. Первые же люди, попавшиеся мне навстречу, воскликнули: «Мурат! У тебя совершенно зеленое лицо! Что с тобой случилось?»

Я крикнул в ответ: «Не знаю!» - побежал наверх, к себе в комнату, и упал на кровать. Это последнее, что я помню. Сознание вернулось ко мне только спустя две недели.

Все эти две недели я пролежал в жару. Врачи решили, что моя высокая температура - признак малярии, и лечили меня от этой болезни. Они прикладываи мне лед ко лбу и щекам, стараясь не оставлять меня надолго. Очнувшись наконец, я сразу вспомнил пожар и ту женщину и расплакался.

Мало-помалу я вернулся к будничной жизни, но стал уже другим человеком. Я был унижен в собственных глазах. Я внушал самому себе отвращение. С этого времени я вновь начал молиться. В Бога я не верил, но просил высшие силы сделать что-нибудь, поскольку жизнь стала для меня невыносимой.

Кроме того, я стал много читать. Я неоднократно перечитывал Коран в разных переводах, читал Библию и другие восточные книги, в том числе «Упанишады». За три года, в течение которых я страдал от нервного расстройства, положение нашей семьи изменилось. Правительство стало относиться к нам более благосклонно и вернуло часть наших родовых земель и другой собственности. Мы опять стали обеспеченными людьми - конечно, далеко не такими богатыми, как при жизни отца, но все же с достатком гораздо выше среднего уровня. В этот период я не только упорно читал, но и посещал различные общества, занимающиеся вопросами духовного развития и оккультными науками. Все это казалось мне новым. Я совершенно не замечал, что мои интересы склоняются к тому, чему обучали меня старейшины нашего племени и от чего я в свое время устранился. Я не понимал, что все тогдашние тренировки с саблей и глиной, а также духовные упражнения были направлены на то, чтобы сделать из меня истинного воина. Все, что я обрел позже в своих исканиях, было связано с мудростью, которой владели мои старшие соплеменники, казавшиеся мне отсталыми и примитивными. Тогда я этого не понимал. Даже теперь это еще не вполне очевидно, но все понемногу проясняется. Понимание всегда приходит с трудом.

Однажды ночью, примерно через год после пожара, мне приснился сон. В этом сне я шел по маленькому поселку. Это был обычный турецкий поселок, и я шагал по вымощенной булыжником улице, вдоль которой тянулись садовые стены высотой футов в двенадцать. Они были увиты ползучими растениями. За стенами виднелись клены, и я ступал по облетевшим кленовым листьям. Я шел по направлению к солнцу. Оно стояло над горизонтом на такой высоте, как бывает весенним утром, часов в девять. Улица была удивительно красива, хотя ничем особенным не выделялась. Вдруг по правую руку от себя я увидел большую дверь в стене. Она была двойная, и на ее створках висели два железных кольца. Рядом с ними я заметил веревку, на старинный манер пропущенную сквозь отверстие в двери: если за нее потянуть, можно было поднять щеколду с другой стороны. Во сне я остановился перед этой дверью и вместо того, чтобы открыть ее с помощью веревки, взялся за железное кольцо и постучал.

Изнутри послышался стук деревянных башмаков: кто-то шел по мощеной дорожке сада. Потом дверь отворилась, и я увидел того самого человека, который почти год назад спас женщину из горящего дома. В руке он держал огромный нож, измазанный кровью. Он поздоровался со мной и сказал: «Пожалуйста, входите».

Я ступил в сад , и человек повел меня через двор к дому , куда тоже вели большие двойные двери. Мы вошли в этот дом - помню, что пол в нем был выложен красной плиткой, - а затем в помещение, где пол был деревянный, покрытый линолеумом с узором из маргариток. Здесь я разулся, и мы прошли в другую дверь.

В комнате, где мы очутились, сидели какие-то люди и пили вино. В центре группы я увидел крупного рыжебородого человека с чудесными голубыми глазами, который поучал этих людей. Мне тоже предложили бокал вина, и я стал пить вместе со всеми.

Это был самый обыкновенный сон, но я проснулся, переполненный блаженством, и не мог понять, отчего мне так хорошо. Я очень ясно помнил свой сон, но не видел в нем ничего особенно замечательного. Утром я спустился в столовую, чтобы позавтракать с матерью. Тогда мы оба были дома. После приветствия мать сказала:

- Что с тобой случилось?

- О чем ты говоришь? - спросил я.

- В тебе есть свет, - ответила она. Я не понял ее слов и сказал:

- Ну, не знаю. Мне приснился сон. Может быть, это из-за него.

Мать поинтересовалась, какой это был сон, и я описал ей все, что видел. Она молча выслушала меня, а потом сказала:

- Ты посетил бекташийское текке Шахкулу в Мердивенкёе .

Мердивенкёй - это название поселка под Стамбулом, где я раньше никогда не бывал. Я спросил:

- А ты бывала там?

- Нет, - ответила она, - но по твоему рассказу я поняла, что это именно то место. Может быть, тебе следует туда поехать.

- Наверное, - согласился я и сразу после завтрака отправился в путь.

Стояло чудесное весеннее утро. Я пересек Босфор на пароме и сел на трамвай, идущий в Эренкёй. Там я нанял повозку, запряженную лошадью, и доехал на ней до Ичеренкёя, а оттуда до поселка Мердивенкёй, который расположен у подножия горы Якачик. Именно там находятся источники, снабжающие стамбульцев чистейшей питьевой водой.

Всю дорогу у меня было такое радужное настроение, что улыбка не сходила с моего лица. Я говорил незнакомым людям «доброе утро» , и они откликались на мое приветствие, спрашивая : «Как ваше здоровье? Правда, сегодня отличный денек?» - и тому подобное. И это звучало совершенно естественно. Впервые за много месяцев у меня было так легко на душе. Я заплатил своему вознице пол-лиры за расстояние в четыре километра, и он не переставая болтал со мной. Он был явно очень доволен моей щедростью и, по-видимому, решил, что на сегодня ему хватит и одной этой поездки. Двенадцать лир в месяц считались хорошим заработком, и возница страшно обрадовался тому, что получит от меня сразу целых пол-лиры.

Пока мы ехали, он не закрывал рта, и я добродушно слушал, иногда задавая ему вопросы. Он рассказал мне о своей лошади и о том, как умерла предыдущая. Теперь у него была новая лошадь, очень хорошая, и он старательно за ней ухаживал. Еще он рассказал мне о свадьбе своей дочери, о том, что он выдал ее замуж за славного человека и брак, кажется, удался. Так мы беседовали, пока не прибыли в Мердивенкёй.

Мердивенкёй - типичный турецкий поселок с площадью в центре. Эта площадь окружена открытыми лавками под навесами и выглядит так, как обыкновенно изображаются на картинках средневосточные торговые улицы. Здесь были портняжные мастерские, гончарня, кузница, два кафе (одно для пожилых людей, другое для молодежи) и мечеть с шадерваном для ритуальных омовений. Шадерван похож на открытый павильон с множеством кранов. Люди собираются в нем, чтобы помолиться и совершить омовение.

Мой возница спросил, поеду ли я обратно так же, как приехал, и я ответил, что пока не знаю.

- Тогда я вас подожду, - сказал он. - Покормлю лошадь из торбы, а сам подожду здесь. У меня тут есть друзья, и мы с ними поболтаем о том о сем. - Я дал ему лиру и разрешил оставить сдачу себе, так что он был на верху блаженства.

Прежде чем двигаться дальше, я зашел в кафе, сел за столик и заказал чашку кофе. Пока я его пил, люди обменивались со мной традиционными приветствиями, говоря, что они рады видеть меня в своем поселке. Потом я вышел из кафе и зашагал в сторону солнца.

Как и следовало ожидать, вскоре передо мной появилась вымощенная булыжником улица, в точности такая же, какую я видел во сне. Это была явно та самая улица. Пораженный, я тронулся дальше. Вокруг я видел знакомые стены, увитые ползучими растениями, за ними росли знакомые клены, а мостовую устилали знакомые листья и иголки. Я был уверен, что и дальше все будет как в моем сне, и когда я добрался до двери в стене, она действительно оказалась той самой, с железными кольцами и пропущенной в отверстие веревкой. Вспомнив свои действия во сне, я не стал тянуть за веревку и постучал в дверь кольцом. Внутри, за тяжелыми створками, послышался звук шагов - кто-то, обутый в деревянные башмаки, шел открывать мне. Внезапно я испугался, и меня начала бить сильная дрожь. Голова закружилась, и я едва не упал. Мое тело вдруг стало легким, и мне почудилось, что я взлетаю в воздух. Потом это ощущение пропало, и моя собственная тяжесть словно придавила меня к земле. Все это напомнило мне о том несчастном случае, когда я скакал на лошади, а потом рухнул на землю и ударился головой. Теперь, стоя перед дверью в стене и слыша приближающиеся шаги, я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание, как тогда.

Дверь отворилась, и я увидел за ней человека. Это был он! Вне всяких сомнений, это был тот самый мужчина, который спас женщину из горящего дома. После того происшествия я так и не узнал, жил ли он поблизости от дома, где случился пожар, или просто появился неизвестно откуда. Все это оставалось для меня тайной. Но сейчас он стоял передо мной - с бритым подбородком и бритой головой, с густыми усами и глазами, похожими на узкие щелочки. Внешностью он напоминал Гурджиева - единственное отличие заключалось в глазах. Он был очень красив, с бровями почти такими же большими, как усы . В руке он держал огромный окровавленный нож. Все было как во сне, только теперь он по-настоящему смотрел на меня, а я на него.

Затем он улыбнулся и сказал: «Хош гельдин эренлер». Это выражение, которое используют бекташи. «Эренлер» - это форма множественного числа от слова «достигший». Бекташи называют друг друга «эренлер», что означает «достигшие». Конечно, это всего лишь выражение, и бекташи понимают под ним не то, что вы достигли истины, а то, что вы приняты в их круг.

Я вошел в калитку. Встретивший меня человек сказал: «Я разделываю барана, чтобы приготовить обед». Тогда я понял, почему его нож измазан кровью. Он только что зарезал и освежевал барана, и я оторвал его от разделки мяса. Взглянув на деревья во дворе, я заметил висящую на крюке тушу. Человек сказал : «Шейх - эфенди внутри, на сохбете. Ты можешь войти.

Иди прямо. Открой дверь, и за ней, слева, увидишь еще одну дверь, ведущую в диванхану. Тебе туда». В моем сне он сам показал мне дорогу .

Я выслушал его объяснения и отправился в дом. Пока я шел, мне стало легче, и я снова почувствовал себя более или менее уверенно. Ступив за порог, я снял обувь и приблизился к двери в диванхану. Прежде чем отворить ее, я немного помедлил, собираясь с духом. Потом вошел и увидел то, что ожидал увидеть. В комнате сидел тот самый рыжебородый человек; он обращался к группе людей, и все они пили чай. Это было второе отличие, потому что в моем сне все присутствующие пили вино. Тогда я подумал, что должен задать этому человеку вопрос сразу же, как только войду, но он лишь кивнул мне и жестом предложил сесть. Он что-то говорил и не остановился при моем появлении. Я тоже стал слушать и услышал прекрасные речи. Сохбет продолжался, и люди говорили стихами и чудесной прозой. Одна из женщин поднесла мне чаю, и я пил его вместе со всеми.

Прошло около двух часов. Затем я вспомнил, что мужчина, отворивший мне калитку, должен был приготовить обед. Видимо, сегодня здесь отмечали какое-то особенное событие. Я стал думать, не уйти ли мне, чтобы не обременять их своим присутствием во время трапезы. Вообще говоря, такой поступок противоречил бы турецкому этикету . Если вы приходите в дом, где готовится еда, невежливо извиняться за то, что вы помешали. Так же невежливо уходить, пока вас не угостят. Но меня одолели сомнения: если сегодня действительно какой-то особый день, я могу и впрямь оказаться лишним. Пока я размышлял, стараясь принять решение, шейх-эфенди сказал: «Не уходи. Сейчас будет локма. Мы разделим с тобой локму».

Слово локма означает «маленький кусочек пищи». Бекташи называют так свои трапезы . В тот день я остался и пообедал с ними. После еды в комнату принесли несколько старинных турецких музыкальных инструментов. Они называются саз , или баглама , и похожи на мандолину с очень длинным и тонким грифом. Собравшиеся стали петь и даже немного потанцевали. Всем было очень весело.

Через некоторое время люди стали расходиться, и я подумал, что наконец-то дождался удобного момента: теперь я поговорю с шейхом и задам ему несколько вопросов. Но едва мне в голову пришла эта мысль, как шейх сам обратился ко мне со словами: «Сейчас ты должен уйти, но ты придешь снова. Ты придешь сюда еще много раз, и мы будем рады тебя видеть».

Это было необычно, потому что в бекташийском текке не приглашают приходить случайных людей. Если вы ищете гостеприимства, вам его окажут, но быть принятым в узкий круг - это совсем другое дело. Даже я знал, что бекташи - суфийский орден, в который очень трудно вступить, и чести быть приглашенным на его собрания удостаивается далеко не каждый.

Вскоре после этого я покинул текке. Мой возница все еще дожидался меня на площади. Он отвез меня в Эренкёй, затем я переправился через Босфор на пароме и приехал домой. Я рассказал матери о своем приключении и с тех пор стал регулярно посещать текке. Шейх взял меня в ученики. Мне предстояло подвергнуться чилле , и я прошел его с начала и до конца.

Людей, чьи предки не состояли в ордене бекташи на протяжении хотя бы нескольких поколений, исключительно редко допускают к деятельности текке , и в том, что меня приняли как своего и разрешили мне приходить в любое время, я вижу руку провидения. После предварительного периода, который длился несколько месяцев, я выразил желание подвергнуться чилле, и мне охотно позволили это сделать. Здесь я хочу немного рассказать чилле - что это такое и как его проходят.

«Чилле» означает «испытание». Оно начинается в тот самый момент, когда шейх берется за проверку новичка. Происходит оно параллельно с работой по интеллектуальному развитию ученика и расширению его кругозора. В начале чилле почти все направлено на то , чтобы подготовить нового дервиша к дальнейшим трудам. Во-первых, читая ему свои наставления, шейх попутно разъясняет, что означают те или иные слова, и идеи с точки зрения суфиев. Например, могут проводиться беседы на темы «Что такое Бог?», «Что такое творение?», «Что такое эволюция?», «Что такое Сатана?», «Что такое любовь?», «Что такое грех?» - и так далее. Иногда предметом подобных бесед становятся рай и ад, ангелы и молитва, пост и медитация. Все эти темы обсуждаются на логическом уровне, и всем понятиям, о которых идет речь, даются определения. Как правило, суфии передают свою мудрость в виде притч, хотя формы обучения используются разные: беседы с наставником, упражнения , физический и умственный труд.

Суфии - прекрасные рассказчики, шутники, любители говорить обиняками (прямому заявлению они всегда предпочитают намек). Они обожают всяческие уловки и метафоры, и во время чилле вы узнаете множество разных историй.

Хасан Тахсин-баба, шейх бекташийского текке, в котором я проходил чилле, был человеком могучего телосложения и при этом очень красивым. У него было яркое, выразительное лицо: розовые щеки, рыжая борода и синие глаза. Он часто улыбался и внушал ученикам благоговейный страх: многие из них считали его неприступным, но у меня никогда не возникало такого впечатления. Я никогда не видел, чтобы чей-нибудь вопрос вывел его из терпения, хотя такое случалось с его помощниками, рехберами. Поэтому я искренне не понимал, почему другие считают его непри ступным.

Мой шейх всегда относился ко мне иначе, чем к остальным. Одно неизменно удивляло меня и удивляет до сих пор: я никогда не замечал, чтобы меня испытывали. Я не могу сказать, что шейх этого не делал: наверное, он исподволь проверял меня, но я ни разу этого не заметил. Его особое отношение ко мне проявилось с самого начала, потому что когда я впервые пришел в текке, он встретил меня так, будто давно ждал моего прихода. Позже он, по-видимому, навел обо мне какие-то справки, и внимание, которое он мне оказывал, стало еще более явным. Возможно, еще и поэтому он никогда не давал мне понять, что меня испытывают.

На занятия к шейху ходили четырнадцать учеников, хотя на его сохбетах иногда собирались целые сотни. Двое из его учеников постоянно жили в текке - это были мужчины в летах, приехавшие из иранского Азербайджана. Их прислали оттуда наставники-иранцы, знавшие Хасана Тахсин-бабу, и они явились к нему в надежде достичь просветления. Кроме них, в текке жила одна супружеская пара, господин и госпожа Тарзи. Они были представителями правящего афганского рода. Еще три супружеские пары просто посещали занятия. Двое мужчин из этих пар были армейскими офицерами, третий - председателем Комитета по ирригации при турецком Министерстве сельского хозяйства. Из четверых оставшихся неженатых учеников один был пожилым профессором турецкой филологии из Стамбульского университета, другой - губернатором провинции Адана, третий - военным врачом, а последним был я.

Хасан Тахсин-баба проводил занятия на очень высоком интеллектуальном уровне. Он толковал каждое слово в соответствии с суфийским учением.

Затем он давал нам определения этих слов, которые следовало запомнить без всяких возражений и добавлений. Около недели уходило на то, чтобы более подробно разъяснить смысл данных определений, хотя порой это занимало чуть ли не полтора месяца. Занятия устраивались по вечерам трижды в неделю: в субботу, воскресенье и среду. По четвергам мы долж ны были приходить в текке на зикр и общий сохбет. Занимались мы примерно по такой схеме: сначала шейх называл какое-нибудь слово - например, «ангел» - и, ничего не объясняя, просил нас дать этому слову свои определения и рассказать, что мы под ним понимаем. С помощью этого приема он выяснял, что каждому из нас следует забыть, чтобы суметь воспринять его собственное определение. Он никогда не говорил сразу, что означает то или иное понятие, и не пускался в толкования в самом начале беседы. Он не делился с нами своей мудростью, не убедившись перед тем, что наши головы очищены от мусора. Иногда кто-нибудь давал интересующему нас слову определение, близкое к суфийскому, и учитель мысленно брал это на заметку. Ни карандашом, ни бумагой он не пользовался. Если какой-нибудь новичок отвечал лучше обычного, шейх начинал задавать ему вопросы. «Почему вы так думаете? Откуда вы это знаете ? Что привело вас к такому выводу?» Затем он приглашал других порасспрашивать того, кто по случайности изрек нечто мудрое. 
Хасан Тахсин-баба умел так увлечь нас беседой, что мы переставали замечать окружающее. Мебель в комнате как будто исчезала, хотя на самом деле, конечно, никуда не девалась. Вместе с ней пропадали пол, стены и даже люди. Мы забывали о том, что сидим в самом обыкновенном помещении.

Когда шейх начинал говорить, в комнате сразу же возникала атмосфера терпеливого ожидания.

Я пользовался особым вниманием шейха. Он настолько явно выделял меня среди остальных, что позже это стало вызывать недовольство группы. Всякий раз, когда он начинал разъяснять понятия, которые мы только что обсуждали, оказывалось, что данные мной определения очень близки к суфийским. Самым ярким примером этого может служить отрывок беседы, посвященной ангелам - их отношению к Богу и сотворенному миру, а также свойствам, которые приписываются им в различных учениях. Шейх сказал:

- Есть некие сущности, называемые ангелами. Что такое ангел?

Я ответил, что ангелы - это разные формы энергии. Мой ответ возмутил одного из дервишей, и он начал бурно протестовать. Шейх не остановил его, и дервиш заявил:

- Это кощунство! Как может ангел быть энергией? Ангелы - это вестники, - и он стал подробно рассказывать нам о том, какими ему представляются ангелы. Шейх терпеливо выслушал его, а затем попросил остальных учеников дать свои определения. Дервишем, обвинившим меня в кощунстве, был военный врач, молодой человек лет на пять старше меня. Я был самым младшим членом группы.

Моя связь с Хасаном Тахсин-бабой была очень сильна. Он был со мной всегда, когда я вспоминал о нем. Я постоянно находился под его защитой.

Куда бы я ни пошел, в Стамбуле или за городом, меня не покидало ощущение, что мой учитель рядом. Однажды я чудом спасся из-под колес трамвая, и это был далеко не единственный раз, когда учитель помогал мне в минуты опасности или нужды. Как-то вечером, когда я был в текке, он подозвал меня к себе и сказал: «Ты должен немедленно уехать. Сядь не на тот паром, на котором ты обычно переправляешься через пролив, а на предыдущий, и когда ты доберешься до дома, тебя будут ждать у дверей. Это будет беременная женщина в критическом положении. Если ты сейчас же не уедешь, она может попасть в беду».

В то время я жил в нашем стамбульском доме, один. В мое отсутствие некому было даже впустить нежданного посетителя. Поскольку шейх уже не впервые давал мне подобные указания, я сразу отправился в путь и едва успел прийти домой, как у наших ворот затормозило такси и послышался стук в дверь. Я быстро открыл ее и увидел на пороге семью кавказцев из Бандырмы. Среди приехавших была беременная женщина: у нее начались схватки и она плохо себя чувствовала, так что я тут же побежал за повитухой-абхазкой, которая принимала роды почти у всех представительниц этой семьи. Мне удалось вовремя привезти к нам эту пожилую женщину, и роды прошли, успешно, но если бы я вернулся из текке в обычный час, результат мог бы быть совсем другим. И примеров такого общения между моим шейхом и мной можно привести очень много. Я всегда чувствовал его по
кровительство, и он всегда был рядом.

Я рассказал ему о своих мучениях после происшествия на пожаре. Сказал, что не знаю, как стереть тот случай из памяти: то ли постараться просто забыть его, то ли каким-то образом заслужить прощение в собственных глазах. Я объяснил шейху, что потерял всякое уважение к себе. Он обо всем знал и попытался помочь мне, щедро делясь со мной своей целительной силой. Он был, очень хорошим проводником высших влияний и упорно старался исцелить меня. Но, к моему удивлению, мне не стало легче. 

Я так и не избавился от отвращения к самому себе, вызванного теми чувствами, которые я испытал во время пожара. Рана упорно не желала затягиваться. Мое воспитание не подготовило меня к шоку от встречи с самим собой, и я был полностью выбит из колеи.

В какой-то момент мои мучения стали такими сильными, что если бы мне не внушили крепко-накрепко, что самоубийство - это грех, я наверняка наложил бы на себя руки. Позже шейх сказал мне: «Есть область, в которую я не могу вторгаться. Ты связан с более высокими силами. Я знаю лишь то, что мне открыто. Ты был послан ко мне с уровня Макам». Под этим - он подразумевал следующее: «Я знаю «инстанцию», пославшую тебя ко мне, но не знаю, кто управляет этой инстанцией». Позже , по мере своего духовного просветления, я и сам познакомился с «инстанцией», о которой вел речь мой учитель, но тогда я буквально не находил себе места, потому что был унижен в собственных глазах.

Находясь в обучении у Хасана Тахсин-бабы, я много читал, интересуясь всем подряд и не упуская из виду ничего, что могло бы оказаться полезным.

Тогда же я всерьез взялся за Библию. Постепенно меня все больше увлекала история Иисуса.

Поскольку в ту пору я еще не знал английского, я читал Библию на французском и однажды, сидя с этой книгой у себя в комнате, добрался до места, где Иисус говорит: «О чем ни попросите Отца во имя Мое, то будет дано вам».

Я и прежде встречался с этим изречением, но теперь оно вдруг сильно на меня подействовало. Я подумал: «Почему бы мне не помолиться Богу во имя Иисуса и не попросить Его облегчить мои мучения? Надо последовать совету, который дается в Библии». Я не знал, как именно надо молиться, но решил, что должен попробовать. Я помнил библейский рассказ о том, как молились апостолы после того, как Петр покинул дом Корнелия и они все пришли на морской берег в Яффе: там они стали на колени и принялись молиться. Поэтому и я тоже опустился на колени около своего дивана и начал молиться, но моя молитва не была молитвой в обычном смысле этого слова, так как, обращаясь к Богу, я не испытывал надлежащего благоговения. Вот как я молился. Я сказал Иисусу: «Послушай, я не принадлежу к твоим последователям; и не жду, что ты меня примешь. Я не могу назвать себя человеком, у которого хватит решимости на то, чтобы прийти к тебе, но в книге ты говоришь, что если я попрошу чего-нибудь во имя твое, моя просьба будет удовлетворена. Только я не знаю, что именно мне нужно, и не знаю, чего именно я прошу». Вдруг мне на ум пришла одна мысль, которая раньше у меня не возникала: это была мысль об исцелении.

Раньше я думал, что мне нужно прощение или забвение. Я считал, что совершил дурной поступок и что мне надо как-то избавиться от его последствий, забыть о нем. Я упорно старался прогнать всякие воспоминания о том несчастном дне.

Теперь же все повернулось иначе. Может быть, мне было необходимо именно исцеление, поэтому я сказал: «Я знаю, что ты целитель, и знаю, что ты даже оживлял мертвых. Мне известно, что ты исцелил многих людей от самых тяжелых недугов. Вот, я стою перед тобой и предаю себя в твои руки.

Если это возможно, освободи меня от моего бремени. Дай мне то, что для этого нужно». Я молился очень рационально, и в моих словах не было особенного пыла. Со стороны это выглядело так, как если бы я просто разговаривал сам с собой.

И тут со мной произошла неожиданная вещь: я словно заснул и до сих пор не знаю, длился ли мой сон минуту или столетие. Возможно, это был вообще не сон, а видение . Как бы там ни было, мне показалось, что я стою на вершине утеса и смотрю вниз. Утес был высотой футов в тридцать или сорок, а у его подножия лежала большая куча навоза вроде тех , какие иногда попадаются около сараев в деревнях. Глядя на эту кучу, я видел кишащих в ней червей: их было там несметное количество, и у каждого червя было белое личико и черный носик. Я наблюдал за этими червями и вдруг узнал одного из них, потому что у него было мое лицо. Одним из этих червей был я сам, и меня охватило сострадание. Я подумал, что этого червя необходимо спасти оттуда. Я видел, что червь там, внизу - это Мурат, то есть я, и в то же время знал, что ошибаюсь: червь, на которого я смотрел, не был Муратом. Это было очень странное чувство. Желание спуститься вниз было невероятно сильным, и я вдруг полетел с обрыва, но очень плавно, чувствуя, как кто-то держит меня сзади за шиворот, точно кошка, переносящая в зубах котенка. Я обернулся, чтобы посмотреть, кто меня держит, и увидел Иисуса. Это был Иисус! Лицо, которое я увидел, не было похоже на обычные изображения Иисуса на картинах - оно было другим, и позже, когда я совершил много духовных путешествий и удостоился чести встретиться с Иисусом, оказалось, что Он выглядит именно так, как выглядел в тот раз. Теперь я знаю, каков Он на самом деле, а тогда я увидел Его впервые.

Он очень бережно опустил меня в пропасть, и я схватил червя с моим собственным лицом. Взяв червя, я обнял его с состраданием, но, пока мы поднимались, червь исчез. Я снова оказался на вершине утеса и в этот миг очнулся.

После этого случая все мои муки пропали без следа. Я был исцелен!

Меня переполняла благодарность и я молился и молился, пока впервые в жизни не заговорил на незнакомых языках. Я испугался, что схожу с ума, но на самом деле произошло вот что: я принял себя таким, каков я есть, и обрадовался, поняв, что я так же низок, безобразен и жалок, как и все прочие люди. Подобно другим, я был грешен. Я ничем не отличался от прочих. Да, я был самым обыкновенным человеком, а значит, грешником. У меня был Бог, на чье прощение я мог уповать, но мое благородное происхождение отнюдь не делало меня исключительным. После того как я это понял, все мои страдания ушли в прошлое. Я был ничтожеством, и осознание этого радовало меня . Я был рад тому, что я - человек, способный с удовольствием смотреть на то, как гибнут в огне женщина и ребенок.

Подобное бывает с каждым из нас, и теперь я был далек от того, чтобы судить других людей и проклинать их за несовершенство. С этого момента я научился принимать других такими, какие они есть, включая и себя самого.

Позже я поведал Хасану Тахсин-бабе о том, что со мной приключилось.

Он очень обрадовался и сказал: «Ты должен быть с Ним - возможно, это принесет пользу и всем нам»; После этого он стал относиться ко мне с еще большим почтением, чем прежде. Стоило мне войти в комнату, где находился учитель, как он сразу поднимался со своего места и приветствовал меня, а порой даже целовал на глазах у собравшихся. С тех пор я уже никогда не оставался в одиночестве и долгое время был с Иисусом на этом уровне. Я открыто заявил всем, что теперь я - последователь Иисуса. Лет через пятнадцать или около того я достиг иных уровней общения с Иисусом, но это уже другая глава моей жизни.

Прежде чем я продолжу, позвольте мне рассказать о бекташийском ордене немного подробнее. Этот суфийский орден зародился в Турции, в провинции Киршехир сейчас там расположен городок под названием Хаджи-Бекташ.

Когда-то давно в том пустынном краю, на берегу реки, стояла одинокая хижина, в которой жил основатель ордена, Хаджи Бекташи Вали. Само учение бек-таши берет начало от Хазрати Али, зятя пророка Мухаммеда и четвертого халифа после него.

Бекташийские текке отличаются от текке других суфийских орденов во многих отношениях. Во-первых, они закрытые. Бекташи образуют замкнутое общество. Они не принимают посетителей. Они не допускают к себе «полюбивших Путь», как делают мевлеви. Они не принимают в свой круг любопытствующих. Право присоединиться к ним получают только прошедшие инициацию потомки членов ордена. Моя мать не принадлежала к бекташи, поэтому я всегда говорил, что для меня было сделано исключение, поскольку я был послан в этот орден посредством указания свыше. Когда я пришел в текке после своего сна, шейх уже ожидал меня. Тут явно сыграло свою роль провидение, так что я стал бекташи не «по наследству», а по воле судьбы.

Меня направила к шейху какая-то неведомая сила - ведь до своего сна я ровным счетом ничего не слыхал о бекташи. Когда я появился, меня с готовностью допустили в текке, а когда я выразил желание вступить в орден, мне позволили пройти чилле всего через месяц-другой. Шейх ждал моего прихода: может быть, ему порекомендовал меня кто-то из членов ордена, а может, он получил информацию обо мне от невидимого вестника, но в любом случае он узнал про меня раньше, чем я про него.

В других суфийских орденах мужчины и женщины, приходящие в текке, садятся отдельно друг от друга; но у бекташи нет в этом смысле никакой дискриминации. Все собираются в одной комнате и рассаживаются как у годно.

Бекташийский текке, в который я попал, находился, как вы помните, в Мердивенкёе и носил название Шахкулу-Дергахи. Он был одним из текке, основанных в давние времена для того, чтобы нести свет жителям Стамбула и его окрестностей, и в этом отношении отличался от прочих бекташийских центров. Обычные бекташийские центры в Анатолии, Румелии, Фракии и таких странах, как Болгария, Македония, Румыния, Чехословакия и Албания, устроены иначе, не так, как текке других суфийских орденов - мевлеви, накшбанди, хельвети, кадири и рифаи. Бекташийский текке, который я посещал, был устроен в точности так же, как у мевлеви. Традиционный же бекташийский текке - это суфийский центр, находящийся посреди поселка, где не живет никто, кроме самих бекташи. Посторонних туда пускать не полагается, потому что они не способны понять происходящее, но вообще-то посторонние и сами не хотят селиться в бекташийском поселке: ведь правоверные мусульмане считают членов этого ордена еретиками.

Бекташи собираются в поселке не потому, что хотят быть поближе к текке. Все происходит наоборот: сначала возникает селение, а потом в нем строится текке. Это можно пояснить на примере понятия «церковь» в христианском учении: сначала словом «церковь» называли не здание, а религиозное сообщество. Жители бекташийского поселка - это самые обычные фермеры, торговцы, горшечники, ткачи, кузнецы и так далее. Но они образуют единое сообщество и живут вместе, а когда они собираются для отправления религиозных обрядов, возникает текке. Таким образом, когда Мустафа Кемаль Ататюрк запретил деятельность турецких текке (это произошло в 1928 году) и на двери всех этих храмов были повешены замки, бекташийские текке все равно уцелели. Каждый шейх по-прежнему жил в своем доме, рядом с остальными селянами, и все они так же, как и прежде, занимались своими повседневными трудами. Жизнь текке продолжалась, и в результате запрещения Ата-тюрка учение бекташи, пожалуй, получило еще более широкое распространение, чем прежде.

Итак, бекташийские поселки сохранились, и бекташи по - прежнему зовут людей, не входящих ни в один из суфийских орденов (то есть ортодоксальных мусульман), «хам эрвах» , что означает «примитивные , неразвитые души», и не позволяют никому из посторонних приближаться к месту, где происходят их собрания. Они расставляют вокруг этого места своих караульных , чтобы «примитивные души» не могли туда проникнуть. У турок есть выражение «бекташи сирри», что значит «бекташийская тайна», и оно настолько широко распространено, что если человек не хочет отвечать на чей-нибудь вопрос, ему почти всегда говорят: «Это что, бекташийская тайна?» Бекташи всегда так тщательно хранили свои секреты, что посторонние, которым было страшно интересно, что же происходит на закрытых собраниях членов ордена, принялись выдумывать самые нелепые истории, предполагая, что под покровом тайны творится что-то - непристойное. Поскольку бекташи, в отличие от обычных мусульман, не отделяют мужчин от женщин, пошли слухи, что бекташийские собрания проводятся в темноте ради того, чтобы их участники могли, якобы по ошибке, попользоваться чужими женами. Рассказывали даже, что в текке специально выпускают на свободу петуха - он летает по комнате, хлопая крыльями, и тушит все свечи, а потом, в темноте, бекташи набрасываются на чужих жен. 
Как бы там ни было, все эти дурацкие слухи никогда не смущали членов ордена, и если какой-нибудь любопытный начинал допытываться, правду ли о них говорят и почему их собрания проводятся в такой тайне (под охраной караульных и т . д .), бекташи , внутренне посмеиваясь , повторяли ему историю про петуха . Тогда любопытный восклицал: «Надо же! Я слыхал об этом, но не верил. Стало быть, это правда!» И бекташи отвечали ему: «Так уж у нас заведено. Привычка, что поделаешь!» Чтобы сохранить секреты ордена, бекташи готовы спокойно терпеть любую клевету в свой адрес.

Учение бекташи так сильно отличается от ортодоксального ислама, что, как я уже говорил выше, обычные мусульмане ( то есть сунниты ) не признают членов этого ордена своими единоверцами и считают их еретиками.

Ортодоксальные мусульмане не отрицают, что Хаджи Бекташи Вали был святым, но не хотят оскорблять его память, употребляя слово «бекташи» в уничижительном смысле , поэтому они используют эвфемизм, называя членов ордена бекташи «кызыл - баш». Это слово имеет в турецком языке уничижительный оттенок, и все бекташи именуются «кызыл - баш». Таким образом, с ортодоксальной точки зрения учение бекташи не принадлежит к исламу, хотя я бы назвал его исламским в более глубоком смысле.

У бекташи существует принцип «тевелла и теберра», что означает принятие и отделение, или отчуждение; согласно этому принципу, бекташи считают всех противников рода Мухаммеда своими врагами. Они так почитают Мухаммеда, что вы не можете стать бекташи, то есть подлинным последователем Хаджи Бекташи Вали, если не признаете в Мухаммеде истинного пророка, через которого к вам поступает знание обо всех остальных пророках. Вместо того, чтобы узнавать о Моисее и об Иисусе от них самих , вы должны знакомиться с ними через Мухаммеда. Бекташи объясняют это тем, что вы не сможете понять ни Иисуса, ни Моисея, если ваши знания о них будут почерпнуты не из учения Мухаммеда, поскольку все прочие учения искажены и извращены человеческим влиянием.

Бекташи весьма критически относятся к результатам деятельности Никейского собора , на котором был выработан христианский канон. Именно там, в Никее, была составлена Библия, причем одни евангелия вошли в нее, а другие - например, евангелие от Фомы - были отвергнуты. Бекташи полагают, что богословы Никейского собора не имели права так поступать, ибо были не пророками, а всего лишь людьми. Учение ислама - это также и учение ордена бекташи. Если вы хотите стать хорошим евреем, вы должны изучать иудаизм через Мухаммеда. Если вы заявите, что иудаизм вам ни к чему и вы хотите стать не евреем, а мусульманином, Мухаммед ответит вам, что вы не можете быть мусульманином, пока не стали евреем: «Нельзя отвергать Моисея и принимать меня». То же самое относится и к Иисусу, Давиду, Илие и Аврааму. Все пророки Ветхого и Нового завета являются истинными пророками , но вы должны узнавать о них из Корана.

Вот к чему сводится принцип «тевелла и теберра», и он регулирует всю жизнь настоящих бекташи. Это их намаз, их пост, их хадж (паломничество).

Если человек остается верным этому принципу, он не нуждается больше ни в чем. Единственный исламский орден, который не считает принятие мусульманского шариата (закона) необходимым условием для того, чтобы стать суфием, - это орден Мевланы Джалаладдина Руми, который называется «мевлеви». Сам Руми ни от кого не требовал соблюдения этого условия.

Хотя шейх бекташийского текке, в котором я проходил чилле, принял меня с распростертыми объятиями, кое-кого из братии вскоре начало раздражать мое присутствие. Другие ученики страдали от зависти, считая, что шейх уделяет мне чересчур много внимания. Как правило, мои ответы на занятиях заслуживали одобрение шейха - во всяком случае, он хвалил меня чаще, чем любого из остальных,- однако я по-прежнему не считался в группе «своим».

В глазах прочих посетителей текке я был чужаком, который появился неизвестно откуда и встретил незаслуженно теплый прием. Еще одним поводом для раздражения было то, что я не подчинялся правилу, соблюдение которого было обязательным для всех бекташи, а именно, принципу «тевелла и теберра». Впоследствии, когда я исцелился благодаря Иисусу, вознеся ему молитву и узрев его самого, раздражение братии возросло, и тех, кто, подобно шейху, относился ко мне благожелательно, осталось совсем немного. В конце концов мое несогласие с принципом «тееелла и теберра» и антипатия, которую я пробудил у других посетителей текке, оттолкнули меня от учения бекташи. Оно стало вызывать у меня те же чувства, что и древние традиции моего племени. Реакция была не такой сильной, но похожей, и когда мое чилле завершилось, я почти перестал ездить в текке. Это было моим третьим решительным шагом. Первый я совершил, когда отказался от обучения у старейшин своего народа , второй - когда порвал с ортодоксальным исламом, а третий - когда отошел от исламского суфизма.

Теперь я приходил поцеловать руку своему шейху только по особым случаям - например, во время байрама, мусульманского религиозного праздника, - и он сказал мне, что поскольку меня исцелил Иисус, именно в нем я отныне должен искать живительный источ ник силы и мудрости.

Случившееся со мной было чрезвычайно важно. День, когда я встретился с Иисусом, был днем моего возвращения к Богу. Я снова вернулся к Богу, которого отверг в семнадцать лет, но тот Бог, к которому я вернулся, был не тем Богом, которого я отверг. Я наконец понял, что отвергал не самого Бога, а то определение Бога, которое было мне предложено. Теперь же, после встречи с Иисусом, я возвратился не к определению Бога, но к САМОМУ БОГУ. Я и сегодня отрицаю того Бога, которого отрицал в семнадцать лет, но у меня есть Бог, с которым меня познакомил Иисус Христос. С той поры я стал называть себя христианином.

В бекташийском текке передо мной отворилась дверь, и в течение трех с половиной лет меня учили, наставляли и просвещали, после чего мой шейх, Хасан Тахсин-баба, сказал мне: «Ты можешь приходить сюда в любое время, когда захочешь, но твой путь - с Иисусом. Иди и будь с Ним».

Я пришел из-за гор Кавказа

Мурат Яган

Подпишитесь на нас в соцсетях

  • Facebook - Black Circle

​© 2016-2020 Kaf-yoga.